index
inoe.da.ru,
ognennoe.ru —

Alexandr Golenkov's site
Иное: христианство, богословие, православие, философия, мировоззрение…
Alternative Theology, Philosophy, Russian Orthodox Christianity,
new world outlook systems…

— Продолжение с inoe.da.ru/fc11.htm:
31 дек 2004: Это старая ("допотопная") версия ФЧ, писанная ещё на печатной машинке в до-компьютерную эпоху; не во всём удалось конвертировать её в компьютерный текст именно в первозданном её варианте; кроме обычных разночтений и "обрывов листов", тут ещё и такой нюанс: например, в обычном html не воспроизвести интервал "полтора" между буквами; оттого так выделенные слова писаны здесь просто курсивом; обилие курсивов, однако, может при этом привести в некоторое замешательство, а это – просто слова, написанные с "разрядкой" больше обычной. Кроме таких, "технических чисто", моментов, следует помнить, что это ПЕРВАЯ Философия чувства (не хочу сказать "версия"), и, по этой причине, по ней, ЕДИНСТВЕННО ИСТИННАЯ (хоть и трудновосприемлемая с т.зр. общепривычного); всё, что я делал потом, – лишь её "переписывал", пытался её "адаптировать", "приспособить" под разные внешние требования (которым "несть и числа", а недовольные – всегда найдутся…). Впрочем, об этом уже я обмолвился на inoe.da.ru/fc11.htm, откуда это – продолжение:

(Продолжение с inoe.da.ru/fc11.htm:)

1ж. Но как же совместимо тогда это с тем, чтО мы выше сказали об отношении идеи и чувства? – Вот это и есть самое настоящее движение прочь от идеи, распыление идеи во тьму, чему, с т.зр. вышесказанного, оправданий, как кажется, нет никаких… Впрочем, если присмотримся, то есть одно слабое оправдание. Распыляя идею во тьму, искусство делает идею эту доступной для всех, в этой тьме находящихся. И уж они-то: не "от идеи" смотрят во тьму (как, скажем, в таком случае и должен бы делать сам представитель искусства), но через искусство видят идею. А значит, идея и чувство у нас снова вместе, ибо так вырисовывается идеологическая задача искусства по распылению идеи вовне, осеменению ею окружающей жизни, потому более общеизвестная как пропаганда ("распространение") и проповедь ("Вышел сеятель сеять"…)

1жж. Ибо идея оказывается при этом … так высока, что в прямом своём виде для обычного человека и невосприемлема (и недоступна). Ещё бы: человек всё-же плоть, тогда как идея безплотна. Вот и низводит искусство её со своей высоты, во~ПЛОЩает её, дабы она оказалась доступна для каждого смертного. Ясно при этом, что произведение искусства должно эту идею свести до самой поверхности жизни, т.е., изобразив вместе с тем эту жизнь как она есть, дабы каждый мог безпрепятственно взять – и поверить в идею. И так рождается пресловутый "соцреализм": с одной стороны, фотографически-точно отражающий эту реальность, тогда как с другой – именно в это всё привнося некий "налёт от идеи". Ведь … лишь воплотив её в чувства, родные и близкие для каждого человека (чувство родины, чувство национальных традиций, чувство природы…), искусство способно её довести до самых душевных глубин, и, зацепившись за чувства, увлечь их снова к идее. Однако касаться последней реальности жизни при этом не стОит. Ведь это бы послужило баластом, препятствующим тому, чтобы, во всей своей лёгкости, вновь оторваться к идее… Вот почему идеологически выдержанное искусство чрезвычайно близко подходит к реальности жизни, и даже почти облегает её (на что и название: "соцреализм"), однако при том не касаясь, но оставляя между ею и собой как-бы "зазор", и, несмотря абсолютно на то, что оно при этом её как будто во всём совершенно копирует, ей здесь предоставляется как-бы "задание" – "подняться" до уровня на полотне, приблизившись, этим самым, к идее хотя бы на маленький шаг… В произведениях такого искусства чувствуется как-бы пространство между реальной действительностью и изображением на полотне, которое зритель ещё как-бы самостоятельно должен преодолеть. Так, "прочитав эту книгу" и "просмотрев этот фильм", в котором заманчивый образ маячил у самого носа его, – будучи крайне доступным для общей реальности жизни, однако её не касаясь, – вдруг он захочет жить "лучше" и "чище" с т.зр. Идеи, которую этот фильм проповедовал? В таком случае, ему предстоит совершить как-бы "скачок из реальной действительности на полотно", чтобы во всём соответствовать образу (греч., "иконе"), на полотне этом явленному. Ясно при этом, что образ сошёл от Идеи. И сам его "проповедник", отлично владея идеей (вот почему, с т.зр. идеи, деятель такого искусства должен быть на порядок выше, чем все остальные), почти что вплотную сошёл к реальной действительности, впрочем, боясь к ней самой подойти, как к "рыкающему льву"… Вот это последнее и есть основная черта любого идеологизированного произведения искусства вообще. Это и есть тот критерий, по которому вообще допускается отклонение. Границей этого отклонения как раз и является плоскость реальной действительности. Ибо если произведение искусства воспроизводило бы эту действительность "один к одному", то чем бы тогда это было не механическое копирование её, какое мы можем видеть и на фотографии? В чём бы тогда состоял собственно творческий этот прибыток, который и должен стремиться внести творец в жизнь? – Вот почему, с т.зр. Идеи, искусство должно взывать жизнь к Идее, преображать эту жизнь, с т.зр. её. (Ведь … "с т.зр. её", ничего кроме как "с т.зр. её" ПРОСТО И НЕ СУЩЕСТВУЕТ!) Поэтому жизнь на произведениях такого искусства, конечно же, "выше" к Идее, чем она действительно есть. Но, вместе с тем, ей предоставляется здесь и возможность подняться самой, поскольку такое искусство и чрезвычайно нисходит к тому, какова она есть; и лишь только частности жизни при этом как-бы "подтянуты" и "сводятся" как-бы к идее, каждой своею подробностью стремясь указать на неё. Всё это делает образ приподнятым над реальной действительностью, парящим над житейской обыденностью её.

1з. Но что же тогда говорить об отклонениях от этой действительности в совершенно противоположную сторону? – Вот уж где оправданий, как кажется, с т.зр. идеи, не может быть вообще никаких! Ведь как мы сказали (в п.1ё), всякий не скованный идеологиею творец раздвигает лишь частности и их распускает даже больше того, чему они действительно есть – в прямую противоположность тому, о чём мы здесь только что говорили… Вот это, с т.зр. идеи, и есть самый доподлинный блуд, как распускание идеи во тьму на месте её собирания, блуждание в стороне от неё. Единственной целью такого искусства является только – зайти в своём "созерцании частностей" так, где идеи этой и не видно, дабы там откровенно предаться разврату, т.е., в смысле прямом, – раз~дуванию частностей и пре~увеличению их: сверх даже того, чем они действительно есть, поворачивая их "то той стороной", а "то этой", но при этом – такой стороной, чтобы он только больше ещё заслоняли идею, и даже что бы способствовало отысканию в них каких-то там "новых идей", а вот общепонятных и свойственных им идей – не увидеть… Единственной темой не-идеологизированного искусства вообще (т.е., в каком виде его привыкли мы видеть, искусства по существу) только лишь и является – изобразить какую-то частность "с этой вот стороны" или "с этой вот стороны", или же (вот ещё) "с этой вот стороны", с которой она ещё не изображалась… (Так, миллионы художников тысячи раз переписывают один тот же Закат…) А когда "просозерцали" уже эту частность со всех возможных сторон, то говорит один кто-то из них: "А вы видели такую-то частность ещё в такой-то вот комбинации всех этих частностей?", и всё повторяется снова по новому кругу… А потому и понятно, что – если для каждого разумного существа мы выше определили такую задачу как собирание идеи – здесь происходит самое настоящее её расточение в той самой области чувств, количеству возникающих в бытие и тут же гаснущих в небытие неповторимых комбинаций которых "несть никакого числа", и если бы мы поставили перед собою задачу угнаться за каждым из них, то это бы прежде всего означало: не быть. И потому такие мотивы "творцов" и "поэтов", прельщённых блаженством небытия, мы в праве разсматривать здесь, как самоубийство. Вот это и есть копошение в той самой вызывающей у всякого мужественного существа стыд области "половинчатого бытия" (отмеченной нами в п.1в), не ведающее никакого стыда. Такое искусство не только не поднимает реальность к своей идеальности, но и уводит прочь от неё: под некое "покрывало действительности", где и предаётся оно оргиям созерцания частностей… И потому, очевидно, хотя бы ничтожнейший этого факт должен бы поднять на ноги всю полицию вышеописанного "Государства" (причём, не только "полицию нравов", поскольку дело напрямую касается государственного устройства…) И уж если мы с превеликим трудом нашли оправдание с т.зр. идеологии для предшествовавшего примера искусства, то как найдём здесь для этого?!

1зз. Может быть, разве только лишь то, что человек порою находится так низко во плоти.., что ему требуется преподнесение идеи именно на таком языке… Идея сначала должна очаровать его и увлечь, окрутив его всеми теми "изысками плоти", о которых мы только что здесь говорили, чтобы уже только потом подвести его к каким-то раздумьям ("о Вечном", "о Высшем"), прежде чем она явится перед ним, как(ова) она есть… Вот почему здесь творец преподносит идею не прямо, но учиняет пути продвижения её множество всеразличных препятствий. Тогда-то и говорим мы о том, что идея здесь выражена "не прямо", но "завуалированно" и "аллегорично": что, собственно, и представляет собой основную черту искусства вообще, как искусства по существу. Искусство именно что скрывает идею нанизыванием на неё невероятного множества частностей, однако такое их множество и объясняется именно тем, что оно пытается её пропустить, через максимальное количество плоти, подчиняя идее всё новую плоть и (в частности же) просвещая её. И потому здесь наличествует всё тот же творческий элемент, что и в "поднятии жизни над планкой действительности", но только с другой стороны. Человек, увидев, как организуется художником плоть, находящаяся ниже его, в своём устремлении к идее, как знать: не исполнится ли тем бОльшим горением к ней устремиться, тем более САМ, с того уровня бытия, на каком он находится, тем самым исполнив своё человеческое призвание, сказав сам себе: "Уж коли все низшие твари подчиняются высшей идее, тем более – я!". Искусство – и знаменито такою способностью представления всей твари в таком высшем свете, и общеизвестном, как КРАСОТА. А общеизвестно и также свойство любой красоты поднимать человека к идее, хотя не какой-то конкретно, но к "идее вообще", повышая сам "обще-жизненный тонус" его, что уже для идеи конкретной остаётся лишь подхватить…

1и. Так, даже такое искусство занимает своё законное место во всеобщей картине искусства, которое, с т.зр. идеологии, может использоваться для:
  • 1. Украшения идеи, когда прямую линию её сообщения требуется загнуть в некую витиеватость узора и кружева, чтобы "было красиво";
  • 2. Развлечения идеей, когда всё ту же линию требуется подать не прямо, а витиевато, с максимальным числом всевозможных изгибов сюжета – "для интереса";
  • 3. Серьёзного уже выражения идеи, но на "эзоповом языке": там, где говорить о ней прямо по той или иной причине нельзя;
  • 4. И, наконец, для собственно идеологической цели, когда посредством искусства пытаются донести всё ту же идею на более общепонятном и доступном для всех языке.

1ии. Вот это последнее и содержит в себе всё предыдущее. Так, нужно сначала привлечь к идее, увлечь, используя только что выведенные категории интереса и красоты… Затем можно уже приступить к преподнесению самой этой идеи в ненавязчивом виде, с использованием разного рода сравнений и аллегорий, способных к чему-нибудь подвести и заставить о чём-то задуматься И только тогда уже происходит в сознании прорыв к пониманию ИДЕИ САМОЙ, какова она есть. Ибо – стоит ещё лишний раз повторить – в этом последнем из случаев идея так высока, что в прямом своём виде для человека невосприемлема. (Ещё бы: идея безплотна, в то время как человек есть всё-же плоть). Вот и воплощает её искусство в какую-то форму, низводит её со своей высоты, чтобы сделать эту идею доступной также для всех. Однако – и в предыдущем этому случае идея всё ещё настолько ярка, что незащищённым глазом невозможно смотреть на неё. Вот и придумывает какой-нибудь баснописец очередных "ворон" и "лисиц", чтобы донести эту идею не-прямо, аллегорично. В то время как предыдущие этим двум случаи – вообще не имеют совсем отношения к делу серьёзного донесения идеи, и потому могут рассматриваться лишь только как вспомогательные для этих. Так, сначала нужно бывает окрутить человека идеей, увлечь, разукрасить её и разыграть перед ним, а потому и понятно, что она при этом должна, посредством искусства, извиваться перед глазами его и пресмыкаться – во всяком подобии плоти. Однако, при том так же ясно, что в этих двух случаях "творец" лишь только скрывает идею за всеми такими извивами, и как-бы "не хочет нам прямо о ней говорить", учиняя пути продвижения её совершенно надуманные и искусственные препятствия, откуда, как можно подумать, и берёт происхождение само это слово: "искусство". (Так же и в третьем разобранном случае: нужно было сперва изловчиться "не-прямо" эту идею преподнести, откуда и возникает такая же "не-прямая" ассоциация с самим этим словом: "искус"). Тогда как в последнем примере, осуществляется самое настоящее распыление идеи вовне, и, как мы сказали, "осеменение ей окружающей жизни", что, поэтому, и более общеизвестно, как творчество

1й. Но, раз так, то в этом снова даёт себя знать с новой силой всё то же старое противоречие между ТВОРЦОМ и ТВОРЕНИЕМ, о котором мы всю дорогу уже здесь только и говорим… Ведь, как бы то ни было, необходимо иметь нам в виду, что во всех только что названных примерах искусства происходит вполне откровенное движение прочь от идеи, будь то: ничем не прикрытое "распыление" её в последнем из случаев, слегка прикровенное "вуалирование" её в третьем, или совсем уже откровенное "затемнение" её в первом и во втором… А сформулированная нами уже ранее "задача для всякого разумного существа" – совершенно противоположна… И вот так же должно отнестись "идеологически выдержанное в разуме своём" существо к такому, с его т.зр., "распутству"?! На первый взгляд кажется, что искусство следовало бы безоговорочно запретить, или, во всяком случае, держать себя в стороне от него… Но не тут-то было! Ведь, как мы сказали, в таком случае идея оказалась бы лишена средств своего донесения, и в первую очередь пострадала она же сама… И поэтому перед идеологами тоталитарных систем возникает вопрос: либо лишить эту идею искусства, как одного из наиболее общепонятных и самых доходчивых средств своего донесения, сделав её лишь только "уделом для созерцания" каких-то немногих философов, либо всё же позволить искусство, но признав, таким образом, вполне узаконенный способ разврата, как распыления идеи и движения прочь от неё…

1йй. В более же широком контексте, это противоречие выглядит так. Лишённая материального своего выражения, идея "безрука", "безнога", безпомощна… Невозможно даже со всей достоверностью определить: СУЩЕСТВУЕТ она, или нет, ибо иначе как по проявлениям во плоти, мы не можем о ней судить вообще ничего. Но как только идея обретает подобное облачение из плоти, так оно уводит нас сразу же прочь от неё… (Ещё бы: идея безплотна, тогда как оно есть всё же плоть; идея невидима, тогда как оно вполне видимо… Налицо, ведь, вопиющее противоречие, где выбирать надо что-то одно…). Вот почему, в частности, по творению, многие не видят Творца (говоря: "Бога нет"), а даже те знамения в твари, которые им даны от Него, превращаются "в идолы"… (Причём, чем более человек утопает во всех этих "роскошах плоти", тем более он не видит Его, а прозревает лишь предприняв аскетическое усилие…). Аналогичная же проблема возникает и перед "творцами" тоталитарных систем, которые, по подобию "падшего ангела", намереваются – сами быть Богом. Однако, раз так, то в сути своей они – атеисты, а стало быть, вовсе не признают господствующего над миром творческого начала, составляющего без малого половину и принятой нами здесь за основу "ДИАЛЕКТИКИ ТВОРЦА И ТВОРЕНИЯ". Вот это и значит лишь то, что синтезировать полученное у нас здесь противоречие "Творца и творения" они не умеют, сразу же уклоняясь в одну из его крайностей. Но уклониться в одну из этих двух крайностей как раз бы и означало лишиться понятного для широких народных слоёв способа выражения идеи, оставить её при себе, в то время как уклониться в другую как раз бы и означало признать вполне узаконенный способ разврата, как распыления идеи, движения прочь от неё… Вот и мечутся идеологи тоталитарных систем между этими крайностями пытаясь со всей достоверностью определить точку водораздела между движением к идее и движением прочь от неё… И потому как удержаться на гребне такого противоречия нечеловечески сложно, то всегда было так, что идеология не могла жить без искусства, но не могла, в то же время, и жить вместе с ним… Без него, она сама скоро рушилась, в то время как с ним оно быстро подрывало её изнутри. Тогда, чтобы хоть как то восстановить пошатнувшееся равновесие, она вечно пытается "урезать" искусство, ища "золотой середины" посредством ЦЕНЗУРЫ и прочих ограничительных мер…

1Й. Вот это последнее и представляет собой главенствующую черту для всякой идеологии в её отношении к искусству. Ибо на первый взгляд кажется, что "восстановление пошатнувшегося равновесия и преодоление противоречия" здесь может быть точное проведение в жизнь выведенной нами под п.1и схемы… Так, согласно её, все остальные виды искусства должны быть поставлены на службу идеологическому, и если раскрытия идеи здесь всё-таки больше, чем просто "движения прочь" от неё, то значит, произведение искусства, с идео~логической точки зрения, оправдано, имея право на существование. Если же движения прочь от идеи здесь всё-таки больше, тогда как формальную "верность идее" используют лишь как прикрытие и повод к тому, то стало быть, произведение искусства должно быть запрещено. Так определяется и та "точка водораздела", о которой мы здесь говорили. Таким образом, любое произведение искусства должно как-то подспудно эту идею в себе содержать. И даже если касается речь "примитивнейших" видов его такие как "украшательное" и "развлекательное" – то даже уже начиная отсюда, эту идею можно как-либо выразить. Например, "положительный", с т.зр. идеи, герой, должен уже на этом этапе вызывать к себе чувства симпатии, в то время как отрицательный лишь отвращения… И, как это ни странно, вот это требование должно отсюда пронизывать и все остальные виды искусства, и даже серьёзные виды его, где, например, немцев немыслимо было бы изобразить "умными и умелыми", в то время как большевиков "глупыми и трусливыми"…Всё дело в том, что уже начиная отсюда, ставка делается на человеческие инстинкты, а вдруг получится так, что человек, не превзошедший в своём восприятии искусства уровень этих инстинктов, войдёт и посмотрит произведение искусства, предназначенное лишь только "для избранных"… Тем самым, он может исполниться "ложной идеи", ибо это послужит ему как соблазн… Вот почему: уже на самом начальном этапе, искусство должно соблазнять именно "верной идеей". Оно должно окрутить и увлечь человека именно так, чтобы обеспечить ему безпрепятственное и простое вхождение в идею с самого уровня чувств, при невозможности даже, с другой стороны, эту идею как-либо здесь обойти… Но, разумеется, это лишь только начало. Далее следуют более сложные, аллегорические приёмы искусства, обращённые более к разуму. И вот, при тоталитаризме, таким "аллегорическим" видом искусства должна сделаться вся наука и техника, вся область культуры и спорта… Ибо каждое научное открытие и спортивное достижение должно быть поставлено так, чтобы "ненавязчиво подводить" к мысли о верности именно этой Идеи, и ложности всякой другой… Так оплетает идея посредством искусства каждого человека со всеразличных сторон, производя от себя всю ту материально-чувственную стихию, где он живёт, каждый день жизни в которой становится для него школою убеждённости в верности именно этих идей… А все прочие виды искусства, не благоспособствующие напрямую тому, и не подымающие силы к идее, должны быть признаны как "упадочные", и запрещены.

1ЙЙ. Таков приговор, выносимый идеологией любому искусству. Однако, при том выражено подлинное непонимание истинной сути всего. Ведь, мы же сказали, что оно отклоняется от идеи именно по существу, А не как-то так, что это можно "загладить" для использования его в качестве "кирпича" для строительства идеологических знаний. … Иными словами, здесь оказывается верно выражение: "сколь волка ни корми, он всё равно в лес смотрит", или то наблюдение, что зелёный росток способен пробить и всякий асфальт… Одним словом, искусство будет отклоняться и отклоняться до тех пор, пока оно только есть, ибо такова уж основополагающая сущность его. И это вступает в существенное именно противоречие с требованием движения к идее, а не какое-либо иное… Мы же пытались его устранить простым "урезанием" искусства… Но как мы можем знать, "урезав" его в чём-то одном: не расцветёт ли оно в чём-то другом? не ведая сути его?! Ведь, СУЩНОСТЬ всегда такова, что её вообще невозможно в чём-то "урезать", 888Далее идёт обрыв кончика листа999… Ведь мы пытались здесь только что осуществить "синтез противоречия" путём простейшего "сокращения" одной из его сторон, где вся его острота "снималась" за счёт только лишь подавления одной его стороны… Однако, не есть ли всё это простейшее "заметание вещей под ковёр", когда всю силу сопротивления одной из сторон пытаются "преодолеть" методами физического её устранения с использованием всё тех же самых "арифметических средств", которыми мы ещё в 1г должны были "рубить и кромсать по живому", с целью подгонки вещей под требование "единого общего знаменателя" для нахождения "среднего арифметического"?!… А раз так, то в результате у нас ничего и не получается нового, но это всё то же старое "движение к идее", в корне противоречащее сути любого искусства. Противоречие между идеей и чувством, одно из которых требует развитие частностей, тогда как другое – движения к общему, мы здесь попытались "решить" путём сведения их, в свою очередь, к некому "среднему общему", а значит к идее, тем самым " с лихвой" разрешив этот спор идеологическими же средствами, откуда у нас "победителем" вышла всё та же идея… А потому и понятно, что скроенное такими "арифметическими приёмами" здание долго не устоит. Ибо уже в самом основании его заложено подлинное непонимание сущности синтеза, где чувство должно оставаться именно чувством, тогда как идея – именно что идеей, и вот, тем не менее, собой образовывать нечто новое целое. И виной всему служит то, что идеология попросту "замела под ковёр" сущность того, чего она не хочет знать, составляющую добрую половину разбираемого здесь нами противоречия "Творца и творения"… Тогда как с другой стороны любой представитель искусства и вовсе не мыслит себя как "творение", но как творец, тем самым лишь только усиливая всю силу противоречия, ведущего их к столкновению… Вот здесь и сокрыта причина грядущего краха любых тоталитарных систем. Ибо под всякою внешней напыщенностью, достигнутою средствами искусства, здесь, как мы только что убедились, всегда скрывается всё то же самое неприглядное здание, которое намеревался построить ещё Платон (1д), идя по пути "уменьшения частностей" и постепенного их устранения… Однако, ведь ясно, что вавилонская эта башня не может расти безконечно, особенно без спаивающего состава искусства и "плоти"", которым бы прикреплялись друг к другу её кирпичи… Если же идеология признаёт всё же этот "состав", то значит, тем более вся эта "башня" должна будет в скорости рухнуть, поскольку среди "кирпичей" её прорастут семена, которые может в себе содержать даже в самом "урезанном" виде любой мало-мальский пример, хоть в чём-то могущий уже именоваться "искусством", ибо всякий ничтожный "фрагмент" от искусства уже содержит в себе и всю его суть… И думая, что посредством цензуры и прочих "ограничительных мер" нашли "оптимальное соотношение" между идеей и чувством в таком вполне узаконенном прочь от неё "отклонении", идеологи тоталитарных систем совершенно не понимают, какого джина выпустили они из бутылки под видом "искусства", поскольку не ведают истинной сути его, как, впрочем, и сути ИДЕИ САМОЙ. Вот, выяснением этих двух сущностей мы сейчас и займёмся, вглядываясь во всё то, что же всё-таки протекает в элементарном примере искусства, как неком зелёном ростке, несмотря ни на что пробирающемся сквозь асфальт посреди сдавливающих его рамок идеологий как неком оконце (ибо углубиться сразу же во всю его суть, с т. зр. Того, что будет изложено далее, было бы, на данном этапе, просто невразумительно…).

1К. Во-первых, всё то, что мы сейчас говорили о "соблазне" и "обольщении" на языке представителя любого искусства называется как КРАСОТА. А говоря: "Красота спасёт мир", он подразумевает совершенно не то, что она "окрутит весь мир" какой-то идеей, или "загонит всё человечество железной рукой" в такую-то идеологию… Но красота представляет собой для него нечто в себе самоценное. Вот это и значит, что всю предоставленную нам идеологом схему в 1и, здесь нужно диаметрально перевернуть:
  • 4. Очень редко когда произведение искусства ставит себе добровольно в том цель пропаганды какой-то идеи…
  • 3. И крайне не часто произведения искусства создаются только лишь для того, чтобы продемонстрировать какую-либо найденную их автором в жизни аллегоричность (т.е. когда, например, "вот так-то растущее дерево" или "такое-то поведение зверюшек" должно привести его зрителя к каким-то раздумьям из области человеческих отношений…).
  • 2. Также и тот случай, когда произведение искусства создаётся лишь "напоказ", чтобы "развлечь зрителя" отнюдь не относится к основоопределяющим сути его, ибо любой представитель искусства, наряду с произведениями коммерческого плана, обязательно делает в тишине мастерских что-нибудь для себя, в чём бы отобразилась душа, да и тем первым занимается только лишь для того, чтобы обеспечить себе, материально, возможность делать второе…
  • 1. Вот это и приближает нас к истинной цели искусства, основоопределяющим сути его. Ибо как КРАСОТА – и есть его самоцель. И уже сама по себе, она таит для него нечто, в себе многозначительное… Так, например, изображая картины природы, или "вот так-то растущее дерево", художник меньше всего стремится всем этим нас "навести на какую-то мысль", и тем самым нас "поразвлечь", или, напротив тому "ненавязчиво" и "из-под-тишка" вложить в наши сердца "какую-либо идею"; но всё то же "так-то растущее дерево" для него многозначительно именно как оно есть, само по себе, не вызывая при том никаких задних мыслей… И даже более того: для него во всём этом содержится нечто такое, рядом с чем этих "мыслей" и не могло бы возникнуть, ибо на то не осталось бы больше уже: ни сил, ни внимания… Потому как всё внимание его просто охвачено очарованием той красоты, какую он видит, так что при этом с трудом можно даже дышать… И поэтому здесь тем более нельзя возразить, что перед нами одно только лишь "украшение" (т.е. единственный из всех пунктов "идеологической схемы", который остался), поскольку от "украшений" становится лишь, как правило, легче дышать

1КК. Согласно такой "перевёрнутой схемы", отношение человека к красотам природы может выглядеть так:

  • 1. (4) Он их попросту не замечает, поскольку увлечён каким-либо "ветром идей". Вся жизнь для него схематична, и в ней "расставлены фишками" цели, к которым через все эти "природные среды" нужно только лишь пробиваться. А потому он просто и не замечает всего того, что окружает, и даже порою не знает: зима на дворе или лето…* (Примечание: под п.1: И потому ни о каких "задатках к искусству" здесь пока не может быть и речи…)
  • 2. (2 и 1) Человек замечает красоты природы, но для него это только лишь "украшение"… "Ой, как красиво-то!" – говорит он себе при выходе утром из дома, и идёт завершать всё те же "идейные схемы"… В них, (т.е. схемы) природа как-либо не вписана, и существует лишь только как "внешний фон", "украшение". Она для него только лишь развлечение. Какие-то "мрачные" картины природы могут, чисто психологически, для него вызывать чувства "грусти", в то время как "солнечные" – чувства "радости", однако, взрослому человеку понятно, что это всё несерьёзно, поскольку "применения в практических целях" нигде не находит…
    (Примечание: 2: Однако, включение подобных "картин из природы" в какие-либо повествования с целью отображения соответствующих состояний их автора и представляет собой уже начало искусства. Например, если от него ушла возлюбленная, то мы видим дождь, если же наоборот то противоположную, значит, картину.)
  • 3. (3) Случай, в самом своём существе, аллегоричности, когда картины природы наводят на какие-то мысли, а стало быть, именно включены в "повседневный жизненный план". От них, человек вдохновляется и вразумляется. Так, например, какую-либо идею он "поймал" именно что из ветра, в прямом смысле слова, тогда как какие-то сочетания в природе серьёзно наводят его на раздумья о смысле жизни, судьбе, нормах отношения между людьми, или даже, может быть, вечности… Вот этот случай иносказательности в природе и представляет собой уже немалосущественную черту любого произведения искусства.
  • 4. (-) Никто, ведь, не будет спорить, что если всё это есть, то в этом есть что-то уже поэтическое, равно как и "от искусства" вообще… Вот это и есть самый распространённый пример начала искусства (хотя и искусство такое, как правило, лишь развлекательное и украшательное, не имеющее включённости в жизнь). Однако, нас здесь сейчас интересует именно то, когда картины природы содержать нечто в себе многозначительное именно как таковые, сами хотя бы уже по себе так что уже совершенно не нужно при этом отводить от них взор куда-либо в сторону, чтобы "искать смысла" где-то "на стороне", но весь этот смысл содержится в них же самих, требуя лишь только пристального внимания… Вот и вглядывается художник во все те "извивы природы", усматривая непосредственно в них для себя нечто многозначительное, от чего в душе у него начинает серьёзно щемить и болеть, ибо, с другой стороны, ускальзывает "оно" от внимания, и невозможно остановить на "нём" взор, в то время как "что-то такое" в нём всё же есть… Вот и стремится художник всё это хоть как-то запечатлеть, не в состоянии успокоиться с мыслью о том, что "всё это так безвозвратно проходит", и стремясь ухватиться за то, что ему всё-таки удалось разглядеть, цепляясь за все эти "извивы природы", углубляясь в них взором ибо что же ещё, как не они
888(оторван угол листка)999

на себе весь этот "таинственный смысл", столь сильно его взволновавший отчего на произведении искусства они и представлены в несколько преувеличенном виде. При этом, само утверждение о том, что все они служат лишь только для "привлечения" к какой-то банальной и плоской идее, должно прозвучать для него возмутительно. Как, например, согласиться на том, что красота, с которою распускаются, скажем, цветы, лишь только "служит идее" элементарного их размножения?! Нет и отнюдь; не всё это само по себе содержит нечто волнительное, ибо предполагает собой нечто значительно большее…И вот что это? художник не знает. Однако, всё это как-то особенно западает в душу ему, и начинает её волновать. И, в частности, вот почему: когда дарят цветы, то стремятся лишь лишний раз подчеркнуть момент подобной волнительности, окончательного смысла которой человек так и не ведает, однако зачаточные задатки какого в ней уже как-то есть, что только и заставляет повторять весь этот ритуал по новому и новому кругу, дабы вновь это всё пережить…

1к. И совершенно аналогично тому, как всё это, в то же время, не мешает присутствовать во цветах идее элементарного их размножения– так же и в произведении искусства может присутствовать какая-либо "идейная составляющая" лишь в качестве составного этапа движения к красоте, как единственной, только что здесь нами выведенной, его цели. Ибо совершенно аналогично тому, как последняя, идеологическая его цель должна, с т.зр. идеологии, заключать в себя и все остальные, так же и здесь у нас – первая, эстетическая его цель может их всех в себе заключать. Вот почему: если даже когда представитель искусства включает в произведение свои какие-либо моменты жизненных аллегорий, какие-то элементы коммерческого расчёта, с чем, как правило, бывает тесно увязана и какая-то идеологическая его направленность, то всё это лишь только моменты пути к такой общей цели, окончательным результатом которой является лишь красота. Например, когда баснописец Крылов говорит, как казалось бы на первый взгляд, сплошной аллегорией, то вряд ли здесь серьёзно ставимой целью "кого-нибудь чему-нибудь научить", но именно – сделать это красиво, например, применив красноречие или какую-то рифму: – одним словом, продемонстрировать искусство своё. Ибо, с т.зр. идеи, изложенное в басне нравоучение все и так уже знают и, исполняющие его, лишь улыбнутся, и пойдут его исполнять с новой силою дальше, тогда как его нарушающие лишь ухмыльнутся, и пойдут нарушать его дальше, и вряд ли одна только басня способная хоть что-нибудь здесь изменить… Если бы произведение искусства оценивалось вообще лишь по такому критерию, то было бы необходимо признать, что "коэффициент полезного его действия" чрезвычайно ничтожен… Сколько то вору не "демонстрируй" на примерах "зверюшек" – он всё равно будет красть, и разве, быть может, при социализме очередное "прочтение морали" приведёт к повышению на 2-3% производительности труда… Вот это и значит лишь то, что с некой "аллегорической составляющей" мы можем теперь всё это перенести на идею, в самом прямом смысле слова. И как баснописец Крылов, так и "партийный поэт" Маяковский использовали её лишь только как повод или предлог к созданию произведения искусства, и даже симпатизируя ей, были не так "очарованы" "проведением в жизнь" (т.е., согласно идеологической схемы, п.4), как улучением возможности создания при том красоты (т.е. п.1)…

1кк. Что же должно вызвать ужас у идеологов. Когда они разрешали искусство, то не имели и мысли о том, что рядовые его представители могут преследовать рядом с такими высокими целями такие, сравнительно, низкие… И как может вообще человек, взрослый и "зрелый" с т.зр. идеи, так сильно "впасть в детство", чтобы "позариться" на какую-то там "красоту" при выполнении "больших и высоких заданий"?! Как вообще человек может так деградировать, чтобы рядом с возвышенными идеалами "мог допускать вообще существование столь легкомысленных и низких целей, причём, используя их не для "привлечения к идее тёмных людей", но сам поставив их для себя как само-цель, таким образом совратившись с прямого пути несмотря совершенно на то, что он сам идеей "уже просвещён"… И потому всё это должно вызывать тем больший ужас у идеолога, чем более он проникает во всё это, что творится в, так сказать, "подноготной" искусства, внешне даже и провозгласившего свою "верность идее"… Мы же при том продолжать будем вглядываться, всё-таки что же трепещет в недре искусства, внешне даже и стиснутого рамками идеологии как неком "оконце", или как неком "зелёном ростке", применяя "идею" лишь как "испытательный препарат" для того (в результате, таким образом и получая "Философию чувства"

1л. Ясно, что без такой внешней сдавленности искусства в рамках инакой ему агрессивной среды, у нас ничего бы не вышло. Но также ясно и то, что идеолог для этой задачи уже больше нам не подходит. Необходимо именно отстранить идеолога от задачи разбора искусства, ибо он в нём уже ничего совершенно не понимает. А согласиться хоть что-нибудь дальше в нём понимать для него и означало бы – сменить попросту ориентацию и не быть "идеологом"… Ибо и то и другое мы довели уже здесь до такой явной степени обнажённости своей сущности, что согласиться на что-то другое для одного и означало бы – не быть больше собою по существу. Мы их так здесь уже подвели, что один лишний шаг и означал бы пересечение всей этой "линии фронта". И вот, возникает вопрос: как же нам дальше идти по пути утончения проникновения в каждую из этих двух сущностей и их сближения при сохранении "герметичного" пребывания (каждой в своей сущности) этих сторон, ибо наваливание их "стенка на стенку" и пробивание означало бы попросту взрыв… Поэтому есть предложение – заменить "идеолога" более смягчённым вариантом "приверженности идее" – на "инженера". Ибо как у того, так и у другого явно преобладание идеи над чувством. А подобная их преемственная эстафета осуществлена может быть за счёт следующего: разовьём дальше мысль, заложенную под п.п. 1ж, и 1з.

1 жж. Если же мы начнём ещё более повышаться к идее и идти по пути уменьшения частностей, то у нас получится не иное что, как ПЛАКАТ. Вот это и есть уже одна из основных разновидностей идеологизированного искусства. Все подробности жизни и частности здесь уже настолько "поджаты", что такому "произведению искусства" не нужно даже уже "парить над землёй", но оно может свободно входить в умы и сердца, распространяясь почти как идея… И всё объясняется тем, что плакат находится чрезвычайно близко к идее, ибо все частности жизненной плоти в нём сведены почти что до уровня схемы… И вот, если мы будем ещё повышаться к идее, то у нас и получится именно СХЕМА. Да и плакат есть, собственно, схема, но только раскрашенная средствами искусства. Схема же и вовсе уже не искусство, но угодит нас прямо в область техническую и инженерную, что, собственно, нам здесь и требовалось.

1ззз. Если же мы позволим себе ещё больше развитие частностей, то в результате они разовьются настолько, что и совсем потеряют всякую связность с идеей, но каждая из них обособится в своём роде настолько, что вот всё это и даст такое общеизвестное для искусства явление, как абстракционизм. И хотя абстракционизм не любое искусство, это есть именно то, к чему любое искусство стремится, а стало быть, такова вообще его суть, за всеми другими его вариантами лишь только скрываемая. (Да то, что вообще искусство движется в сторону абстракционизма, не требуется даже доказывать. Достаточно лишь только взглянуть на его исторический путь…). Не есть ли всё это, однако, безумие, особенно с т. зр. области инженерной, ведущей нас к разуму?… Вот это и значит лишь то, что на поле выведенных здесь нами двух областей, противоречие "Творца и творения" должно разыграться с новою силой

1М. Такое стремительное движение искусства в сторону абстракционизма именно в наши дни объясняется прежде всего повсеместным внесением во всю нашу жизнь такого произведения из области инженера, как фотографии, и прочих средств технического воспроизведения реальности. При том возникает вопрос: ЗАЧЕМ СОЗДАВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА? Ведь, если целью его является "воспроизведение реальности", то не лучше ли всё это сделать технически? Ведь, кроме всего остального, каким бы ни было приближение к реальности, например, на картине, оно никогда не получится полным, и будет всегда содержать какое-то от неё отклонение… В то время как на фотографии обеспечено соответствие ей практически "один к одному"… И это не говоря уже вовсе о том, каких колоссальных затрат времени, сил и внимания требует хотя бы одно мало-мальски соответствующее ей полотно, особенно по сравнению с тем, что, при фотографическом методе, для этого бывает достаточно одного лишь щелчка… В такой перспективе, вообще странным покажется то, что в наш технический век не перевелись всё ещё художники и поэты…
      1Ма. Вот и стремятся они с особенной силой продемонстрировать то, что сущность произведения искусства заключена вовсе не в "фотографическом воспроизведении реальности", но именно от неё отклонении. И "отклонение" это тем больше, чем более совершенные технические средства применяются. Например, с изобретением высококачественной звуковоспроизводящей аппаратуры, исполнение на сцене под фонограмму уже почти что расценивается как "не– искусство", если даже в нём всё будет вымерено "с иголочки", а вот всяческая "какофония", исполненная "вживую" – "произведение искусства"… То же самое нужно сказать о художестве. На изобретение высококлассной кино– и видео– технологии, включающей стереоизображение, где изображаемые предметы от реальности практически не отличимы, оно ответило тем, что всё это есть не-искусство, а вот любые две линии, произведённые на белом листе ручкой или фломастером "произведение искусства"… То же самое нужно сказать о скульптуре. Когда на одном конце полюса создаётся компьютерная "псевдореальность", которую можно не только "пощупать всеми органами чувств", но и буквально потрогать руками, ощутив все эти вещи в трёхмерном объёме, а после "сложить всё в дискету" или же передать куда-то по поводу, на другом конце полюса "деятели искусства" просто вынуждены этому как-то противостать, и потому создают, например, такую "скульптуру", которая состоит из множества подвешенных под потолком бессвязных частностей, "летучесть" которой не то что "не как у плаката", но и которую вообще невозможно куда-либо перенести, ибо она чрезвычайно прикована к тому конкретному выставочному залу, в котором находится, либо к природным условиям, во всей их мизерной частности, при "изменении ландшафта", которых "означать" уже будет "совершенно не то"… Ведь, в этом случае, с учётом всех этих технических средств, исчезнет сама сущность искусства, в то время как так оно пытается для себя отвоевать сам "смысл-к-существованию", именно судорожно увязая себя во все эти "частности" и с бешеной скоростью наращивая своё "отклонение"…
      1Мб. Тогда как в произведении техническом или научном (как, впрочем, и всяком произведении мысли), мы наблюдаем движение от принятой нами здесь за основу "плоскости фотографии" в совершенно противоположную сторону. Учёного и инженера также не устраивает видение мира "один к одному", но по другой совершенно причине. Ибо они стремятся прежде всего к сведению окружающей жизни к какой-либо общей идее, которую и не разглядеть бывает за частностями… Вот почему на месте натуралистического изображения мы видим у них одну только схему, или, что самое главное – букву, которая испокон веков и являлась основой всяческой мысли.
      1Мв. И стоит только представить себе, что происходит, когда с такими-то требованиями инженер приступает к произведению искусства. Он стремится во всём узреть лишь идею, тогда как она у художника как раз и разбита во всех этих частностях, так что как-либо "пробиться" к ней бывает крайне непросто. Сразу же возникает вопрос: "А ПОЧЕМУ БЫ И НЕ СКАЗАТЬ О ВСЁМ ЭТОМ ПРЯМО?!" (Коий вопрос и возникает у всякого человека с инженерным укладом ума каждый раз, как только его заставляют "осилить" какое-нибудь художественное произведение).
      1Мг.Однако, "сказать о том прямо" для художника мало чем отличалось бы от фотографии. Или, для всякого "художника слова" это бы означало "сухой журналистский отчёт" или "строго научное изложение", тяготеющее его к той самой плоскости "один к одному", отвергнутой и самим инженером… Ибо человеческое существо вообще так устроено, что его испокон веков не может удовлетворить видение мира "один к одному", но во всё это он от века стремится привлечь творческое начало. Человек уже больше не смотрит на вещи, как "баран на ворота", но во всём стремится постигнуть идею. Вот это и значит, что "отклонение" от реальной действительности у него всё равно всегда происходит, но только у инженера в одну, у поэта же в противоположную сторону. И когда инженер просил у поэта "говорить о всём прямо", то он его всего лишь просил свести это своё отклонение хотя бы к нулю глядя именно со своей стороны… Но в этом-то и дело, что единственной сутью художества как раз и является отклонение от названной плоскости именно в данную сторону, когда в сухую подачу вышеназванного материала повсеместно вплетаются индивидуально-личностные частности, также как и у инженера – идеи… Вот это и значит, что идеи эти здесь выражены не прямо, но, что называется, художественно и поэтично.
      1Мд. Что, с т.зр. инженера, и может использоваться:
  • 1. Для украшения идеи, (когда прямую линию её сообщения требуется загнуть в некую витиеватость узора и кружева, чтобы "было красиво";
  • 2. Для развлечения идеей (когда всё ту же линию требуется подать не прямо, а витиевато, с максимальным числом всевозможных изгибов сюжета "для интереса");
  • 3. С целью серьёзного уже выражения идеи, но на "эзоповом языке": там, где говорить о ней прямо по той или иной причине нельзя;
  • 4. И, наконец, не следует исключать несколько, с т. зр. инженера, и противоположной тому идеологической цели, когда посредством искусства пытаются понести всё ту же идею на более общепонятном и доступном для всех языке… – то есть всё то, о чём мы раньше уже говорили, таким образом, замыкая свой круг, и возвращаясь на "круги своя…"

1н. Но тогда возникает вопрос: Что, если кому-то такое "приукрашенное" выражение идеи средствами искусства совершенно не нужно, и лишь только мешает? Что, если человек этот попросту не относится ко всем вышеотмеченным случаям "погрязших во плоти" (которые мы приводили сразу же, указав эту схему, но способен к восприятию идей непосредственно, прямо (как, например, инженер), причём, даже лучше, чем если бы мы её искусственно обрядили ненужными пышностями плоти, раскрасив в наряды её?

1нн. В таком отношении необходимо признать, что есть очень много жизненных случаев, в которых требуется прямой и быстрый доступ к идее, а не в той игровой развлекательной форме, в какой преподносит её произведение искусства, ибо в жизни очень часто бывает просто не до того. Например, стоит только представить себе, что было бы, если бы под какой-нибудь аварийной кнопкой на производстве висела инструкция в зарифмованной и "аллегорической" форме… Вот так очень часто бывает и в жизни, в то время как повседневная производственная практика заставляет относиться к ней инженера именно так. Каждый час и момент деятельности на производстве убеждает его в верности этого. Или, к примеру, вспомним себя, когда нам нужно было в спешном порядке сдавать экзамен по литературе, в который входит проверка знания множества произведений, и именно в том, что касается знания идей (невозможно, ведь, на обычном экзамене проверить что-либо большее…), тогда как эти идеи как раз и представлены в той самой форме, о которой мы только что говорили… Тут нет бы сказать двумя простыми словами (и обеспечить тем самым успех на экзамене), так нет же всё это раздуто на целых два тома "Войны и мир"… А как знать, в какой именно строчке сокрыта его "основная идея"? Вот и приходится "штудировать" всё, что для студента какого-нибудь технического училища искренне не понять. Почему бы не снабдить всё это подстрочным простым комментарием, в котором бы эта идея была изложена в простом и доходчивом виде? Вот только такая мысль и вертится в голове у того, которого силой жизненной необходимости заставили всё это "осилить", с чем непременно согласен и вообще инженер. Ибо когда ему предлагаешь какое-нибудь художественное произведение, то он говорит: "А в чём, вкратце, идея?" Если же он и прочитает его целиком (а воспринимать способен лишь, главным образом, наиболее близкие к идее аллегорические), то всё равно "вынесет" только идею, а всё остальное забудет… Тогда здесь у нас возникает основоположный вопрос: "ДЛЯ ЧЕГО ВООБЩЕ НУЖНА ПЛОТЬ?" – служит ли она лишь только для "привлечения к идее", после чего может уже быть отброшена, как некий "строительный шлак", либо же всё же она имеет какую-то ценность сама по себе (тогда как "несение идеи" – лишь только "побочная функция")? И мы уже видели, как отвечают на этот вопрос: художник и идеолог. Теперь, вот, и инженер внёс своего рода "рацпредложение", сводящееся к тому, чтобы рядом с произведением искусства повесить табличку: "Что оно значит?", или что его автор хотел всем этим сказать? Предложение это придёт как нельзя ко двору идеологу, ибо порой и действительно не понять в простых двух словах, что представляют собой произведение искусства: чёрное, или же белое, "за кого" оно выступает: "красных" или "зелёных", "на чью мельницу воду льёт": "нашу" или же "вашу", и к чему, в таком случае, сводится его "основная идея"?…

1о. Однако, при этом необходимо иметь нам в виду, что эта самая "обобщающая идея" художественного произведения, как правило, очень проста. К примеру, "идеей" у всё того же "заката" на полотне является то, что "солнце заходит"… Но разве этого хоть кто-то "не знает", и разве это может кому-то хоть что-то сказать? Поэтому необходимо признать, что если свести всё художественное произведение до этой "общей идеи", то от него не останется вообще ничего (и остаётся лишь только надеяться, что та идея, до которой сводит его инженер, есть всё таки какая-то "промежуточная"…). Но как-то и что-то сказать художественное произведение только и может именно что развитием частностей, или, иными словами, "пропусканием" этой идеи не сразу, но медленным созерцанием того, "как она проходит". Одним словом, здесь автор устраивает идее как бы "ЗАПРУДУ", и медленно пропускает её через "плотину", чтобы заставить разлиться на множество "рек" и "речушек", прежде, нежели чем она достигнет своей окончательной цели и окажется, как мы о том после скажем, попросту "выражена", тем самым приняв всю ту необычную форму замысловатых извивов узора и кружева, о чём мы уже после скажем, что это и есть красота. Ясно при том, что создатель её эксплуатирует как бы идею, и из неё "выжимает" всё, что вообще только возможно, ставя при том получение максимального количества красоты как самоцель. А потому также ясно, что эта идея быть может любой. И лишено совершено решающей разницы то, какая конкретно идея здесь будет использована для получения из неё красоты (за исключением тех, которые вызывают у творца и поэта явную антипатию, ибо тогда он просто не сможет её "запрудить", что бы с нею "двигаться в такт"…). Вот эта "обобщающая идея" художественного произведения что называется фабула и сюжет – и есть только повод к его написанию, "техническая скрепа", оказавшаяся сподручной для временного скрепления переживаний поэта, направленных в совершенно лежащую перпендикулярно ей сторону. Ибо он очередной раз желает вслушаться в то, что возвещает ему красота, для нового воссоздания которой формальная эта идея и послужила лишь только предлогом

1оо. К тому же, эта идея, как правило, общеизвестна, и "прямая информативность" искусства близка чрезвычайно к нулю. Например, когда дожидаются какой-нибудь арии в исполнении знаменитейшего певца, то мало кто ожидает услышать её впервые, но весь вопрос только в том, как исполнит её именно этот певец? А разве простая идея о "женитьбе Фигаро" заслуживала бы такого внимания?! И разве для этого кто-то пойдёт на концерт, чтобы таким "странным образом" эту идею "узнать"? Да в том-то и дело, что невозможно её так узнать. Ведь, опера, как правило, исполняется на чужом языке и "невнятно", тогда как в балете все эти "пышности плоти" развиты настолько, что как-то судить об идее из всего этого, взятого в непосредственном и прямом своём виде, почти что нельзя… Вот почему перед оперой и балетом выдаются даже "специальные книжечки", где эта идея вкратце изложена… И лишь уже только отсюда возможно их верное восприятие…(Вот в этом-то и находит неожиданное своё применение вышеуказанное "рацпредложение" со стороны инженера…). То же самое с ещё большей силой требуется сказать о художниках, тысячи раз переписывающих "один и тот же закат", тем самым "давая идею", что "солнце заходит", которую и не разглядеть бывает за всеми теми "изысками" на полотне) и, в частности, даже порой не понять: восходит оно или заходит?!). Вот это и разбивает уже окончательно нелепое предположение о том, что искусство используется для "информирования идеи", и что-то в таком отношении "желает сказать"… Но из всего этого явствует то, что между деятелями искусства устраивается как-бы "соревнование", в "запруживании идеи", которая, для этого, должна быть: одна и простая "кому же удастся всё ту же идею наиболее красочнее и вдохновеннее всех запрудить?!". И потому как ничего принципиально нового об идее самой они сказать всё равно не способны, то вот только и остаётся конкретный способ изображения её, поскольку лишь так представитель искусства способен изречь нечто потрясающее для мира… А здесь и приобретает значение: каждая точечка, кавычка и запятая, каждый ничтожный мазок, ибо лишь так поэт и художник может хоть в чём-то обойти делающих это же самое и всех остальных. Причём, поэты чрезвычайно ревнивы каждый к своему именно способу изображения, доходя порой до враждебного неприятия любого другого… И даже *8внутри этого своего кровного способа поэт чрезвычайно ревностен к слову, проводя бессонные ночи в мучительных поисках именно нужного, и многократно переписывая черновики…

1п. Что все должно прозвучать возмутительно для инженера. Если что-нибудь вообще *8по идее значит всё то же, то зачем же его переписывать?! К чему столь безрассудная трата времени, и потом зачем такая пристрастность? Какая разница, каким именно способом здесь выражена идея ведь, лишь бы "было понятно". Лишь бы среди всех этих малозначительных частностей удалось разглядеть нечто осмысляющее их общее. Ведь, это единственное твёрдое основание, о которое можно опереться разумно. Если же каждый раз препираться о частностях, то чем это не далеко от безумия, способного разрушить весь мир, превратив его в дом сумасшедших?! (Что так и есть: слово "поэт" означает всё то же самое, что "сумасшедший" и "идиот" на американском жаргоне. В свою очередь, "идиот" и переводится с греческого, как "Самобытный" и "свой", т.е. раздувший какую-то из своих собственных частностей и отличительных черт своих сверх общепринятого…). Конечно, в определённом смысле и инженер печётся о частностях, ведь, если он подберёт "не те" частности и детали в какой-нибудь механизм, то механизм этот просто не будет работать… Но здесь эти частности играют опять же – побочную роль "колёсиков" и "винтиков" механизма, и если хоть чем-нибудь не подходит что-то одно, его можно с лёгкостью заменить на другое. Одни детали могут быть более целесообразными в плане достижения какой-нибудь общей идеи, другие чуть менее, но всё это не имеет решающего значения, когда, по идее, значит всё то же.

1пп. Вот этот принцип технического устройства инженер теперь переносит и на художественное произведение. И с этим у него действительно связаны немалые трудности в деле его понимания. Ведь, он так же здесь ищет идеи, которой все эти частности были бы объединены. Идея художественного произведения лишена какого бы то ни было самостоятельного значения, ничего ровным счётом не значит без частностей (к примеру, "идеей" у всё того же "заката" на полотне является то, что "солнце заходит"…). Ему невдомёк, что – не частности служат здесь для подачи этой "общей идеи", но эта идея для частностей!; что эта "идея" художественного произведения и есть только повод к его написанию, всего лишь формальный предлог, а также "техническая скрепа", существующая лишь ровно настолько, чтобы "не распустить" все эти частности… Тогда как для инженера всё это надо диаметрально перевернуть. И это частности для него лишь только техническая скрепа в прямом смысле слова, служащая для построения какой-либо схемы (а также формальный предлог: если есть все детали, то можно делать и схему), в рамках которой им бывает позволено развиваться лишь ровно настолько, насколько это необходимо для передачи какой-либо общей идеи… Перенося же весь этот принцип на художественное произведение, вот он также думает, что– и поэт сперва "задаётся идеей" что-либо изобразить, а потом только лишь ищет "технического осуществления", "примеряя" с этой поставленной целью то те, то другие слова… Тогда и действительно могут быть непонятны такие препирательства у поэта по поводу отдельного слова… Можно, конечно, "стоять на своём" в плане подбора каких-то деталей к чему-либо общему, но не до такой же, ведь, степени… Поэты буквально цепляются за каждое отдельное слово, и не желают хоть в чём-нибудь поступиться… И если бы это был спор между сторонниками одного способа осуществления (всё той же) идеи и другого способа её осуществления, то между ними обязательно бы развязалась война… И потому всё это выглядит, очередной раз, безумием для инженера. Так поступают лишь люди, не видящие идею, и потерявшие эту идею, как цель, за каким-либо малым способом её достижения, являющимся только лишь средством.

1р. Вот это только что сделанное инженером "открытие" подтвердят вам и сами поэты. Если вы спросите художника или поэта: "Какова идея этого произведения?", и "Что ты всем этим хотел показать?", то они вам ничего (во всяком случае, касающегося идеи самой) не ответят. Художники и поэты вообще крайне не любят "комментировать смысл" своих собственных произведений, оставляя это всецело на совести критиков…

1рр. Так что же, идеи здесь нет вообще никой? (за исключением той самой, которую назвать даже стыдно "идеей"…). В таком своём выводе инженер не ошибся. Но инженер напрасно предполагал, что поэт сначала "поставил идею", как цель, а потом только шёл к этой цели (но вот, "заблудился"…). Если какой-то поэт и ставит подобную цель, то это – *8партийный поэт, или придворный, в задачу которого действительно входит выражение способом стихосложения спущенной сверху идеи (например, что "король добр", разукрашенной средствами искусства). Но тогда этот поэт и не дорожит уже словом, и не дрожит за него, но с готовностью способен принять по этому поводу любые "указания товарищей"… А раз так, то это уже и не поэт, в разбираемом здесь нами смысле, но инженер: ведь, не случайно такие "поэты" в своё время и назывались "инженеры человеческих душ"… Нас же подобное превращение "в инженера" поэта здесь отнюдь не устраивает… Ведь, мы же поставили цель разобрать, что есть поэзия по существу. И вот, *8по существу, она отнюдь не является тем видом "идеи", о которой мы только что говорили. Ведь, мы же сказали, что эта техническая идея его что называется "фабула и сюжет" – лишь только повод к тому, чтобы скрепить разрозненные переживания свои в какую-то форму на промежуточном каком-то этапе и как-бы "скелет", который впоследствии обрастает всевозможными "пышностями из плоти", направленными совсем не туда, куда, как это казалось на первый взгляд, направлялся поток таким образом запруживаемой идеи… И вот почему, в частности, эта идея быть может любой. Вот почему, с т.зр. идей, творить бывает значительно легче в идеологически стиснутом обществе, чем нежели в обществе, не исповедующим идеологии вообще никакой…Ведь, тем самым общество является "поставщиком" сильных, мощных и крепких идей для "скелета", которые можно выгодно запрудить, произведя при том красоты значительно больше, чем это бы вообще стало возможно в обществе мягкотелости и безволия, растекающейся в безформенности своей… И даже то обстоятельство, что от произведения искусства "отдаёт душком" той идеи, которую, по требованию идеологии, в него пришлось заложить, отнюдь не является основоопределяющим в том, что касается последнего смысла его. Вот так бывает, произведения, "идейно выдержанные" в духе "соцреализма", порой раскрывают в своём истинном и последнем прочтении совершенно не то, к чему их автор, вроде бы, первоначально стремился нас всех подвести: ведь, невозможно сказать, что та идея художественного произведения, о которой мы всюду здесь говорили что называется "фабула" и "сюжет" – есть истинная идея его, идея в последней инстанции… Но из всего только что сказанного на удивление должно прозвучать, что творцы и поэты не знают истинной этой идеи своего собственного же произведения, и даже не ставят её.

1с. Но в то же время и невозможно сказать, что этой идеи здесь нет… Элементарный взгляд на художественное произведение убеждает в обратном! И было бы крайней нелепостью утверждать, что, кроме двух только что нами рассмотренных видов идеи ("идеологической", и "сюжетной"), в художественном произведении больше нет вообще ничего… Тогда бы оно и являлось тем самым "расползанием во тьму" безпозвоночной чувственной массы, о которой мы говорили в начале. Но поэтическое произведение, напротив тому, проявляет черты особенной собранности, чего, как я утверждаю, земными средствами, не смог бы достичь никакой инженер. Чтобы в этом не сомневаться, достаточно привести под этим пунктом следующую ФИЛОСОФИЮ ПОЭТИЧЕСКОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ:

1сс. Основным его принципом является то, что каждое одно слово поэтического произведения должно, в то же время, в себе содержать и все остальные. Вот это и есть основоопределяющий признак поэтического произведения в его отличии, скажем, от прозы, а той, в свою очередь, – от простой устной речи, где бывает достаточно и того, чтобы отдельное слово находилось в простой грамматической связи: с последующими и предыдущим. Так вот, в поэзии эта линия связи должна простираться на весь сразу текст, дерзающий именоваться одним сочинением. В каждое отдельное слово его входит любое другое (а не только лишь внешне его прикасается), определяя его: не только лишь "грамматически", косметически видоизменяя "форму" его и "окончание" с целью связать его в тексте, но и находит само это слово по смыслу. Вот это и есть уже собственно поэтический способ, которым находится слово. При этом оно бывает пронизано и всеми другими, в отличие от способа только лишь прозаического, где связь между словами всё же линейна. Конечно, и в высокохудожественных примерах из прозы бывают всякие сгущения смысла, в которых одно какое-то слово всецело созиждемо за счёт остальных, однако, этого ещё не достаточно для того, чтобы "округлить" всё это произведение в единое целое. Цельность – и есть главный признак поэзии, и даже не рифма, однако, вот эта пронизанность "каждого каждым" достигает порою такого предела, что все остальные слова вступают в данное слово не только лишь "смысловом", но и совершенно физическом виде, что внешне и запечатлевается уже с помощью рифмы. Это и есть та оболочка из звука и, грамматически, форма, которую данное слово принимает под действием всех остальных, неизменность которой и фиксирует рифма. И действительно: если в одном слове поэмы сосредоточены, в то же время, и все остальные, то любое его изменение должно означать её совершенный распад, что мы и можем чисто физически уже проследить с помощью рифмы. "Из песни слова не выкинешь", ибо рассыпется песня…И вот возникает вопрос: каким образом удаётся поэту достичь такой высшей степени целесообразности, где все эти слова удивительным образом примерены и нацелены одно на другое, и чтобы сказать одно какое-то слово, уже нужно видеть и все остальные; чтобы сказать первое слово, уже нужно видеть последнее, и если мы между нами упустим хотя бы одно, то как мы сможем знать, каким должно быть это первое слово, ведь, это единственное, затерявшееся в глубине своей слово, способно его изменить вплоть до неузнаваемости?!… В таком отношении, примером простейшего акта поэзии может служить подбор названия к тексту, в котором все остальные слова уже явлены, или напротив, написание текста по заранее заданному его имени. При этом мы или сначала предвидим весь текст, закладывая всё, что мы видим, в одно это имя, или стремимся свести весь этот текст в единую точку уже после его написания, и таким образом получается покрывающее весь его имя. Тот, кто хотя бы один раз занимался подобной работой, знает, как это непросто. В первом случае, крайне непросто разложить одно это слово на множество слов, что, в общем, и есть уже текст, а во втором – свести это множество в единое слово, что, в общем, и есть уже имя. Однако, представим себе, что ВСЁ ТА ЖЕ БЕЗДНА СОДЕРЖИТСЯ МЕЖДУ КАЖДЫМ СЛОВОМ И КАЖДЫМ… Помножив всё это на количество слов, а то, в свою очередь на количество связей, которое это "всё остальное" должно иметь между "каждым и каждым", мы получаем задачу, для нахождения взаимозависимого отношения которой не хватило бы мощности никакого компьютера… При этом сам факт существования поэзии покажется ЧУДОМ. Ведь, несомненно, что всей такой своей цельностью (в организации плоти) поэтическое произведение обязано исключительно нацеленности на НЕКУЮ ЗАГАДОЧНУЮ ИДЕЮ как в "смысловом" отношении, так и "физическом" – которая буквально пронизывает каждую частность его существа, входя в её плоть и кровь, начинает ей двигать, располагая её среди всех других частностей наиболее вдохновенно к идее, так что весьма несомненно крайне сильное и крайне *ясное присутствие этой идеи в каждой мельчайшей из частностей (дабы никто уже больше не смел возразить, что "идеи здесь нет"), а вот сама эта идея ускользает из вида: не только лишь автора, но и всех последующих ценителей его произведения. Так навсегда и оставшись загадкой, вызывая лишь трепетное движение к себе и скрывая свою последнюю суть, подобно улыбке Джоконды… Но вот и есть та ИСТИННАЯ ИДЕЯ, которая расположила в таком к себе отношении все детали на сём полотне… И вот, возникает вопрос: Как же смог человек, не ведающий даже о цели, свести все эти частности к столь наивысшей степени целесообразности и крайне цельному образу, в каждой черте и моменте которого несомненно владение идеи, сам творец и создатель которого о которой даже и не догадывается, рассматривая творение своих рук в немалом восторге и изумлении: "И как только из моих рук могло выйти такое?!"…

1т. Ясно, что его КТО-ТО ВЁЛ. Бытует чрезвычайно распространённое мнение, что это делала муза… (Вот то, о чём бы всякий поэт заговорил гораздо охотнее, чем о "назначении и цели" своего сочинения…). А выйдя в своём рассуждении к такой "категории", мы уже больше не можем полагаться на инженера хотя бы в смысле той негативной и "агрессивной" среды на которой мы проявляем истинную сущность искусства, поскольку с любой "точки зрения" его, подобных существ просто не существует… Не есть ли это та область, где мы должны испытать в качестве таковой прежде всего объяснение религии, причём, не "любой из религий", относящихся к "музам" вполне благосклонно (всё то же еллинское язычество, откуда, собственно, все эти "музы" и взяты), но прежде всего тех из них, которые доходят по отношению подобных существ до высшей степени неприязни, и даже враждебного их неприятия, в числе каковых и стоит прежде всего христианство. Поэтому очередной раз смягчим здесь наше условие, заменив "идеолога" и "инженера" в качестве критических оппонентов искусства на христианина, причём, не широком значении слова, но самом узком: монаха.

1тт. Любой, кто хоть как-то знаком с монашеской практикой, должен себе представлять, что основным и "существенным монашеским деланием" служит молитва, для чего (выражаясь всё той же монашеской терминологией) необходимо прежде всего "держать свой ум свободным от помыслов". То есть, в уме не должно возникать никакой мысли и образа, поскольку молитва должна быть безобразной и безвидной, как ясное созерцание идей, причём, не каких-то, но самого Бога- Творца, если только вообще не Его Самого… А здесь уже всякий видимый образ и мысль являлись бы не Творцом, но творением, то есть всем тем, как отпечатывается Идея Его на чём-либо тварном, что есть уже "отклонение", и не Идея Сама…Молитва же только на то и молитва, что ставит целью своей именно достижение Творца Самого; Он же – ничто из творения… Поэтому-то и ставится цель – отсеять все эти внутри-тварные формы. Форма вообще свойственна только лишь твари. Творец же безформен, и если бы молитва на своём пути упиралась в какую-то (пусть даже мысленную) форму и вид, то это было бы поклонение твари вместо Творца, известное как идоло~поклонение… И что нам с того, что эти, в язычестве, грубые изваяния из плоти заменяются в христианстве на мысленные? Суть остаётся всё та же, и грубое идолопоклонение заменяется на утончённое… (Вот почему, в частности, православная вера учит, что все от неё веро~отступники и еретики суть идолопоклонники, сопровождаемые, как правило, чувством). Кроме того, сюда необходимо добавить козни бесовские, то есть тогда, когда такие причудливые из "тварей", как бесы, восставшие на Творца своего умышленно принимают перед молитвами взором молящегося какой-либо образ и вид, либо воссоздают у него какие-то чувства: такие, как чувства "добра" и "любви", "теплоты", "света" и "красоты", чрезвычайно напоминающие действия Божии… И лишь только опытный и искушённый в подобных делах человек может их различать… Вот почему уже даже Апостол пишет в своих посланиях о том, как сатана "рядится в образ Ангела света", в стремлении представить себя перед глазами молящегося во всяком Божьем подобии, ибо для Люцифера, распоряжавшегося до грехопадения своего у Творца стихиею света, всё это не сложно… И вот, в этом "свете" всего только что сказанного, к чему мы должны отнести таких "странных духовных существ", какими являются "музы"? Ведь, несомненно, что это слово употребляется здесь вовсе не в "переносном значении", иначе как же это сообразуется со всем тем, к чему нас уже подвела линия нашего рассуждения?! Нет, всё ранее сказанное выводит нас к "музе", как реально духовному существу в прямом смысле слова. Но все духовные существа делятся в христианской религии на две разновидности: бесы и Ангелы. И, как учит нас православная вера, лишь крайне благочестивые из людей могут удостоиться в своём личном молитвенном опыте общения с Ангелами, тогда как ко всем остальным в подобных "контактах" приходят лишь бесы… В этом вообще уникальное отличие христианства от всех прочих религий, в которых также наличествует деление на духов: "добрых" и "злых", "нижних" и "вышних", с т. Зр. Христианства все из которых суть бесы, но только одни в непосредственном виде, тогда как другие "переодетые", с плетением интриг (искусство!), целью которых в конечном итоге является завлечь христианские души в погибель. И лишь только самые богобоязненные из христиан способны весь этот обман "раскусить". (Так, является одному из святых бес в образе в образе "Ангела света" и говорит ему: "Я– Сам Христос", а в другой раз: "Я– апостол Павел, пришёл преподать тебе некое таинственное учение", а тот при этих словах, распознав духовно обман, взял и плюнул ему в лицо, и образ сразу исчез…). Но что же тогда говорить о не-святых, всех нас, грешных, особенно в перспективе того, что, по образу жизни, деятели искусства бывают, как правило, весьма далеки от высот монашеского благочестия… И особенно в перспективе того, как согласно последнего, необходимо себя охранять даже от малого помысла, нашёптывающего разные мысли (не обязательно, на первый взгляд, и "греховные", но, как мы сказали, по видимости и "благочестивые", представляющие собой видение "света", "добра" и "любви"), любой поэт вам ответит, что ему ясно слышится голос, который – диктует всё то, что надлежит написать во вслушивании в который только и заключается вся суть поэтического творчества… Если мы скажем, что это (каким-то странным и непостижимым образом) есть Ангел, то тогда вся поэзия есть чистой воды божественное откровение, и её нужно спешно канонизировать (присовокупив, например, к корану и Библии; если же мы скажем, что это бес (что, с т.зр. вышеизложенного, и вероятней всего), то тогда её нужно всю запретить, как откровеннейшее беснование ("еретиков" же всех– сжечь…)… И вот, чтобы не стращать больше душу подобными ужасами, предлагаю ЕСТЕСТВЕННО-ФИЛОСОФСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ПОЭЗИИ:

1У. Во-первых, нас здесь смутило, что поэта "что-то вело", когда он, не ведая даже идеи, достиг этой цели, достиг этой цели… Но ведь: 1Уа. И инженера что-то вело, когда он, своим умом, свёл несколько частностей в единую общую схему! И он сперва не ведал этой идеи, а потом вдруг "увядал"… Но только это произошло у него скачкообразно, и оттого мы не имеем возможности проследить всей этой "магии". Кажется, что это произошло у него "натурально-естественно", как закономерная на что-то реакция и нечто должное… Но кажется так оттого, что мы к такому привыкли. Однако, как мы увидим в дальнейшем, это есть ЧУДО, нисколько не меньшее чуда поэзии, а может быть, большее…

1Уб. В отличие же от инженера, у поэта происходило всё то же самое плавно. И, как несложно уже догадаться, при этом он двигался чувством. Ибо что есть вообще наши чувства? "Чувствуется" лишь то, к чему есть прямое прикосновение, с чем мы слитно связаны посредством какой-то вещественно-материальной среды, поэтому ясно, что образ действий, основывающийся на чувстве, не может в себе содержать каких-либо скачков. Но чувствами мы можем придти лишь к тому, с чем есть такой непрерывный, слитно-последовательный мост; что объединено с нами по линии сплошной слитной связи насквозь материальной среды. И если есть хоть какая-нибудь прерывность в среде, то мы не сможем пройти туда чувством. Поэтому и не удивительно, что сам поэт не достигает идеи… Идея, ведь далека, и к тому же нематериальна. Налицо, ведь, огромная пропасть между реальною вещью и идеальным её состоянием…

1Ув. А чувства прикованы к плоти. Ими можно постичь только то, что уже реально воплощено. Из только что сказанного понятно, что чувства вообще порождает лишь то, с чем есть находящаяся в непосредственном нами соприкосновении материальность и вещество. Чувство и плоть почти что синонимы. И вот сам контакт нашей плоти с окружающею её материально-вещественною средой и общеизвестен, как чувство. И вот что это есть за контакт? – "Останавливается" ли среда по линии соприкосновения с нами в области чувства, или вливается в нас? Если бы среда "останавливалась", то в ней наблюдалась прерывность…Поэтому она, конечно, вливается в нас и вот что вообще означают сказанные выше слова, что "контакт этот слитен"… Это значит, что через чувства она входит в нас, слитно нас вместе с собою увязывая, и, заполняя собою каждую клеточку нашего тела, превращает нас вместе с собою в единый сплошной монолит. Чувством, мы впаяны в эту среду, и делаемся частью её, она частью в нас. С одной стороны, это полностью нас "ущемляет в свободе", тогда как с другой мы так получаем неповторимую, уникальную в своём роде возможность познания вещей. Простирая свой "чувственный нерв" всюду, куда только может позволить "токопроводность" среды, мы можем всё это именно чувствовать, а в этом уже принципиально, отличие ЖИВОТНОГО СУЩЕСТВА от всего не-живого. Однако, сказав только это, мы тут же должны указать и на ограничение животного. Оно не может выйти за рамки того "монолита", в котором заключено; не может постигнуть (чувством) всё то, что по сплошной линии чувства с ним "нетокопроводно". Вот это и есть одно только лишь текущее (в прямом смысле слова) состояние вещей, далёкое от всякой отчётливой их идеальной фиксированности. Вот это и объясняет нам то, что та материально-чувственная среда, о которой мы здесь говорим, есть вязко-текучий сплошной монолит. Таково её первое и последнее свойство, объясняющее всю упомянутую параграфом ранее "плавность". Ибо животные существа в эту среду погружены, имея возможность медленно в ней перемещаться. В этом уже сам принцип животного, которое, в отличие от растения, не приковано чувством к одному только месту, но может, перемещаясь, эти чувства менять (например, убегая от боли, или, к примеру, устремляясь к "лакомому куску"…). Таким образом обретается степень какой-то свободы. Однако, мгновенно перемещаться оно не способно, равно как не может скачкообразно переходить из одного состояния в другое. Вот это и есть вся разбираемая здесь нами инерционность, ставшая ПРЕПЯТСТВИЕМ К СОВЕРШЕНИЮ ЧУДА вязко-текучесть среды. Куда бы животное ни пошло, оно вынуждено делать это лишь плавно, таща за собой весь этот шлейф из налипшего чувства. Причём, внутри этого шлейфа чувствуется прежде всего то, что непосредственно облегает; то, что находится далее чувствуется меньше, а что находится совсем далеко и вовсе не чувствуется. Тем самым материально-чувственная среда обретает черты перспективы. Это напоминает эффект увеличительного стекла: то, что рядом и близко, раздуто, а то, что хоть сколько-то отдалено вообще исчезает в безпроглядной и мутной пучине. Таким образом, чувства гаснут и глохнут в окружающей толще, ибо то, что касается плоти непосредственно и сиюминутно, застилает весь взор. Вот это и есть вся та картина субъективного видения мира, заслуживающая столь нареканий… И вот, среди всей этой толщи облегающего его вещества, с такими комами густой липкой грязи, застилающими весь взор, с такою причудливою картиной видения мира животное существо должно двигаться, таща за собой все эти путы из чувств…

1Уг. В то время как разум означал бы раздельность. Таково его первое и последнее определение. И вот если бы нам удалось оторваться от всех этих пут вязко-липнущего вещества, то это было бы сделано разумом (1в). Так же и все те перемещения, которые мы над этим сплошным слитным морем чувственно-материальной стихии смогли бы осуществить, были бы сделаны с помощью разума. Отсюда понятно, что вся та мгновенность и скачкообразность при этом и есть основное свойство действия разума. А также и все прочие характеристики, которые мы дали чувству, для разума нужно диаметрально перевернуть. Такое его быстродействие объясняется, в частности, тем, что разум нематериален, и им достигается нечто безплотное. То есть, конечно же, разум отталкивается от каких-либо материальных стихий (например, "человеческий мозг") как это и было в только что нами рассмотренном случае вязко-текучей среды однако, сам путь, который мы делаем разумом, именно что нематериален, и уж тем более нематериально то, за счёт чего это осуществимо… Вот это последнее и значит ИДЕЯ. Вознесшись разумом до идеи над всем этим материально-чувственным морем стихий, мы можем, с подобной позиции, осуществлять в нём любые перемещения и пре-образования вещества, что без малого приближает нас к всемогуществу. Собственно, так только и создаётся всякое техническое устройство: ведь, слово "теХНика", так же как и "маКХиНа" (по-французски "машина") происходит от одного и того же арабского корня "КН", что значит: "могу" (что также, в остаточной форме, запечатлевает английское "кэн" – "мочь")… Вот это и есть уже образ действия, свойственный специфически для человека. Именно разум отличает "человека разумного" от всех прочих тварей, и – отделяет. И потому образ действий поэта, только что нами изложенный, должен быть снова и снова непонятен для инженера. Но есть ли это, однако, попрание всякого человеческого достоинства, и возвращение в мир первобытного животного чувства, "человеком разумным" уже давно как преодолённый?!

1Уд. А теперь внимательно прислушаемся к поэту. Ведь, он извлекает из чувственно-материальной стихии не всякие чувства, но именно – поэтические (равно как художник художественные…). И вот что это значит? Прежде всего, поэтическое чувство отличается от всякого прочего (того, например, с которым хищник бежит за добычей или одёргивает лапу при боли) какой-то особой замысловатостью. А стало быть, в нём как-то тайно себе и непонятно присутствует некая мысль. И оттого это чувство как-то особенно западает в душу поэта и начинает болеть. И было бы верхом безумия утверждать, что это какой-то "обычный" вид боли, равно как и в приведённом чуть раньше примере "обычный" вид какого-либо "желания" или даже "животного вожделения", что всё должно прозвучать как клевета на поэта. И даже больше, чем клевета, но – святотатство, ибо сюда со всей очевидностью включено нечто значительно большее… И действительно: что есть та "задумчивость", которая не даёт покоя поэту? Не ИДЕЯ ли? Но только здесь эта идея пришла каким-то странным и непонятным нам образом: в чувстве… ("Ну и что?" – могут нам возразить "разве когда-нибудь видано, чтобы идея являлась без чувства?"; "Мир наш есть плоть, тогда как идея безплотна, и как же ещё она может себя нам явить?" (1г). Но в том-то и дело, что это было одно единичное чувство, а не всё то же множество чувств, которое нам было дано в предыдущих примерах для "проведения опытов" по извлечению из них "общей идеи" и нахождения "среднего арифметического"… (Вот этим-то и объяснимо особенное трепетное внимание поэта именно к данному чувству, и всё то бережное отношение, связанное с ним; он просто недоумевает, что это МЫСЛЬ или ЧУВСТВО?; но, если чувство, то почему оно явлено как мысль, а если мысль, то почему она явлена как чувство?! Не в силах в этом во всём разобраться, поэт всё запечатлевает, как есть. Вот чем объяснима такая скрупулезная его внимательность к частностям. Ведь изобрази он хоть что-то не так и это будет другая какая-то мысль и другое какое-то чувство, а, верней, это будет просто мысль и лишь попросту чувство, лишённые всякой прозрачной одно во другом вкоренённости. Он даже боится пошевелить: мыслью ли, чувством, ибо тогда весь этот их "комплекс" может просто рассыпаться… Но стремясь его бережно до нас донести во всей его целой сохранности, и будучи верен всем этим частям во всём до конца, поэт способен довести до нас мысль и идею, сам о которой совершенно не ведает… 1Уе. А кроме того, нами выше отмечено, что поэт "раздувает" лишь частности "сверх даже того, чем они есть в действительной жизни"… Ибо, пытаясь эту идею как-то предвосхитить, он в это же время и *8устремляется вслед за идеей, так сильно его взволновавшей, однако, при том оставаясь в той самой чувственно-материальной среде, где он находится, вязко-текучие узы которой с ним слитной связи не отпускают его… А потому места всех этих "порывов" – и ознаменованы в ней подобными "вздутиями". Тем самым, они задают направление, в котором эту идею нам можно искать. (А если бы направление это в произведении искусства не было так задано, то изображаемая реальность мало бы чем отличалась на нём от того, какой мы её видим в обыденной жизни, где эту идею скрывает налёт повседневной действительности, и чтобы хоть как-то её разглядеть, было бы нужно – уже быть поэтом… Однако, служение поэта в том только и состоит, чтобы, глядя в творение его, нам эту идею было бы разглядеть чуточку легче, для чего нам потребовалось бы "всем быть поэтами" чуточку меньше). Но тогда возникает всё тот же вопрос: Если поэт сам не знает идеи, то как же он смог указать, в каком направлении должны её созерцать тем более мы?! (тем самым выдав себя за "учителя", который "мудро подводит" к идее, и не желая так сразу её раскрывать, даёт лишь "намёк"…). Ведь, кроме всего остального, он и находится-то в той самой вязко-текучей чувственно-материальной среде, в которой и передвигаться-то разве возможно лишь только почти что наощупь, и потому никакие "прозрения к идее", ни, тем более, "достижение её" невозможно в самом принципе… А значит, ответ на поставленный нами вопрос и нужно искать разве только в какой-то особой чувствительности поэта… Спросим себя: касается как-либо идея этой среды или же нет? Ну, конечно, касается, иначе как же она в ней смогла породить все эти "волны", о которых мы здесь говорим буквально с начала? Заставить материю двигаться возможно лишь только таким же материальным, как и сама она, прикосновением. И хотя идея безплотна, в самой этой точке прикосновения она, очевидно, как-то материализуется хотя бы за счёт той материальной среды, которой касается её как-бы луч так что её можно чувствовать. Вот и нащупывает поэт эту касательную к идее в том самом месте, где "луч" от неё ложится на почву реальной жизненной плоти. И хотя кроме густой этой почвы он ничего больше не видит (и в глазах у него чернозём), двигаясь только лишь чувством, ведь, можно уже как-то нащупать то место, где луч от идеи касается плоти её. А раз так, то контакт этот слитен, и сказав это слово, мы сразу же проговорились. Ибо теперь это обязывает нас понимать луч от идеи, состоящим из двух разных частей: раздельной и слитной. И хотя раздельная часть это весь почти луч, а слитная часть – ничтожно мала, в ней уже можно как-то нащупать тот угол, необходимый нам для того, чтобы бросить проекцию и на идею вообще… Причём, этот угол в ней задан с точностью до абсолюта: ведь, этой идеи мы наблюдаем здесь излучение, а не чего-то ещё, причём, излучение само, в реальных и согревающих чувствах нам данное (а не какую-либо абстрактно-умственную его производную), но, ведь, до некоторой поры излучение и есть до некоторой поры идея сама: ведь, оно от неё неотрывно… И вот, эта неотрывность его в том самом месте, котором исходит оно от идеи, и та его слитность в том самом месте, котором оно с реальною жизненной почвою сходится, удивительным образом налагаются в этой "точке схождения" одно на другое и образуют единое целое, почему мы и говорим, что в ней вся эта идея задана уже с точностью до абсолюта. Вот это и составляет собой ОСНОВНУЮ ХАРАКТЕРИСТИКУ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ, сумевшего проследить в себе чувство, вызванное касанием луча от идеи земного нашего плана действительности во всей его слитной цельности, и потому достигшего поразительной дельности в том, что касается неотрывности луча от идеи также и "на небесах"… Так удалось нам нащупать само основание, которым идея ложится на землю. А в основании, уже как-то задан и угол падения, с которым мы можем бросить проекцию так же на небеса… Ясно, однако, что та высота основания, по которой мы можем выстраивать угол, крайне ничтожна: ведь, перед нами практически плоскость (т.е., то самое место, где луч от идеи слитен с поверхностью жизни). Но из только что сказанного ясно и то, что подлинное произведение искусства задаёт его с точностью до абсолюта… Вот этим и объяснима вся та "двоякость" в прочтении произведения искусства: с одной стороны, в нём присутствует нечто, до глубины своей однозначное, являющее до боли знакомый нам с детства некий в себе абсолют, тогда как с другой стороны оно допускает себе множество относительных толкований под самым разным углом… Ясно при этом, что художник двигается чувством, в то время как "толкования" и "проекции на небеса" мы бросаем с помощью разума: оттого то и попадают они все в разные цели, что высота надстройки угла который используют они как "стартовую позицию" – и вправду ничтожна. Вот это и объясняет нам то, почему со стороны самого художника и поэта скачкообразных движений мысли в художественное произведение не должно быть заложено вообще никаких. Ведь, это бы пошатнуло всё здание, которое мы намереваемся строить по направлению идеи, в самом своём основании и принципе, где в самый фундамент его нами оказался внесён чуждый его материалу раздельностный элемент, так что оно дало бы трещину, и в результате пошло совсем не туда, так что его в результате оказалось бы невозможно использовать не только как "абсолют", но и в качестве "украшения" и "развлечения"… (см. 1и). Это вплотную подводит нас к категории фальши. Вот так бывает, что когда у художника и поэта не хватает смиренного чувства всё проследить в основании слитно и без отрыва, то он заменяет плохо расслышанные им или пропущенные места самопроизвольными, самонадеянными и буйными скачкообразными движениями мысли, думая этим заполнить все "белые пятна", возникшие от его нерадения, тем самым "подогнав" произведение своё "под одну из идей", таким образом оказавшись прельщён модным ветром каких-нибудь низких и пошлых идей. Это окончательно обезценивает произведение искусства, в то время как верностью творца и поэта перво-идее взволновавшего его чувства – и познаётся вся ценность художественного произведения в вечной его перспективе. Хотя, только что сказанное и означает, что он должен действовать не одним только чувством: ведь, никакая идея невозможна без мысли… А кроме того, рассмотрим детально, какую картину на данном этапе мы имеем перед собой: ведь, перед нами практически плоскость, и так трудно предуберечься соблазна надстроить её в том направлении, в котором взывает идеей нас мысль… Не только эта "надстройка" должна быть слитна и в чувство. Мысль как бы должна быть опоясана чувством, и не выходить из него, вызывая при том разделение. Но, в то же время, она и должна как-то себя проявить… – Вот она и проявляет себя путём "раздувания частностей", какое мы видим на произведениях искусства, тем самым являющих доподлинный синтез: мысли и чувства. Они как бы вытянуты к идее, и тем демонстрируют движение мысли, бьющейся в "коме" опоясывающего её чувства... Однако, мысль не должна отрываться от цельного чувства. Поэтому "раздувать" и "преувеличивать" их можно лишь ровно настолько, насколько то может позволить вязко-текучесть среды… Вот почему задача поэта на этом закончена. Ибо, двигаясь чувством, он здесь и не может хоть сколько-то дальше пройти… Но, будучи верен именно чувственному познанию вещей, он здесь пошёл лишь дотуда, докуда позволила вязко-текучесть среды. Ещё немного и уже нужно будет действовать разумом, отдельным от чувства. Вот почему художественные и поэтические произведения подводят нас, как правило, к каким-то раздумьям, причём, оттолкнувшимся от области чувств… И потому это всё есть уже область критика (происходит от греческого "кризис"; "суд", "разделение"). Но, ни к чему окончательному все эти раздумья, вызванные художественным произведением, так никогда не приводят, и у всех всегда будут разные. Вот это и значит, что ИДЕЯ ЗДЕСЬ ТАК ВЫСОКА, что даже разумом недостижима, и настолько покрыта туманом в непреступной своей высоте, что при подходе к ней, даже в самом ясном уме начнут возникать совершенно различные блики… Тем более не дерзает к ней хоть как-то приблизиться разумом сам поэт или художник… Но он стремится донести до нас чувство, подведшее его к пред-ощущению идеи, именно как оно есть (1Уд). И тот факт, что в нём "раздуты" все эти частности нисколько не "искажение" его, но как раз именно то, как оно есть в своей пронизанности идеей. А стало быть, эту идею мы теперь из него можем как-то "реконструировать" и извлекать… И поскольку каждый из нас это будет делать по-своему (так и не достигал в итоге идеи), то в задачу поэта это не входит вообще никак. В его задачу входит именно то, чтобы всё это стало возможно, т.е., чтобы произведение его выражало именно эту идею, а не что-то ещё, таким образом, став "эталоном" для всех этих "опытов" по её дальнейшему из него извлечению… И поскольку ни один из всех этих "опытов" не сопровождается каким-либо более-менее окончательным результатом (но только лишь провоцирует к дальнейшему поиску), то само произведение искусства не должно их вообще содержать, даже в самом зачаточном виде. Вот это бы и послужило той "трещиной", о которой мы говорили… Так же произведение искусства есть слитно-целостный слепок идеи и эталон, в котором эта идея уже задана всецелостно и абсолютно, и по которому мы уже можем бросать "проекцию на небеса" в попытке её достижения. И вот тут уже эта проекция начнёт попадать в совершенно разные цели, но это уже "проблема" критика, а не поэта. Поэтому уже явственно задано дыхание идеи, а такое различие в "точках зрения" и "толковании" – и объясняется в силу всего вышесказанного. Но тогда на всё удивление должно прозвучать, что целостный слепок идеи над которым теперь будут биться тысячи "критиков" и толкователей с увеличительными стёклами и микроскопами был нащупан поэтом совершенно вслепую… Вот почему то предание, что прозорливец Гомер был слепой, с т.зр. только что сказанного в высшей степени истинно. И какая нам разница, был он слепой фактически или же нет (а современная наука сей факт подвергает сомнению); важно то, что он был именно слеп по идее, по смыслу, ибо в этом запечатлен вообще архетип, повторяющийся с каждым поэтом.

1Уё. При том не забудем, что в качестве "оппонента" сейчас мы используем христианина (1т). Вот, всё только что сказанное и было бы нужно продемонстрировать в наиболее живом и предметном своём выражении на примере икон. Ведь, икона роднит эти две сферы, будучи одновременно: произведением искусства и инструментом молитвы, являясь, таким образом, их доподлинным синтезом. И, как мы докажем сейчас, вот этот принцип "развития частностей" на иконе представлен в последнем своём абсолюте, от чего уже любое другое произведение искусства– только лишь производное. Ибо в чём, как не духовном горении молящегося, наиболее сильно устремление плоти к идее?! Вот и изображает иконописец святых: с невероятно утончёнными кистями рук (и невероятно длинным копьём, как, например, на иконе Георгия Победоносца), невероятно вытянутыми носами, преувеличенным лбом, и, наконец, до нельзя маленькими губами (как, например, на иконе Николы Угодника)… Что всё в символической форме служит для выражения соответствующей идеи о том, что, например, такими руками они совершали утончённые чудеса, носами– "вдыхали Духа Святого, ум сосредотачивал в себе кладезь премудрости Божией, тогда как уста таковы оттого, что святые в своей жизни были крайне немногословны, и к тому же великие постники (и потому их размер на иконе ассоциируется в точности с тем, чтобы могла только пройти ложечка со священным причастием на такой же длинной ручке, как и копьё Георгия Победоносца…). Однако, в развитии всех этих частностей иконописец дошёл здесь в точности до того, насколько могла всё это позволить вязко-текучесть среды. И если бы он: ещё хоть немного уменьшил уста, ещё хоть немного увеличил затылок, и ещё ещё хотя бы насколько-то удлинил нос, то все бы они откололись от цельного изображения, и о каждой отдельной из них потребовалось бы говорить как-то особо: например, снабдив эту икону пространным тому комментарием, почему уста здесь настолько малы (да и, в таком случае, уста ли это вообще?!), и что, к примеру, они настолько малы оттого, что святой этот "мало ел и много молился", доходя при том до подтверждающих это отдельных подробностей его жизнеописания, или даже, быть может, богословских и философских изысков в объяснении того, что же символизирует изображённый так нос (и что, в частности, это может символизировать особенную разборчивость у святого при вдыхании воздуха "мира сего", и что всё это потребовалось для его особо тщательного отсеивания от пыли) поскольку в прямом, непосредственном виде, "средствами искусства", "само по себе" всё это уже не понятно… Но это и значит, что целостное изображение тогда бы распалось на множество знаков и букв, о которых мы говорили под п. 1Мб. И которыми должна уже оперировать отвлечённая мысль, оторвавшаяся от цельного чувства. Собственно, всё то же самое мы и встречаем в обыкновенных описаниях жития святых, или каком-нибудь научном трактате, и становится при том непонятно: зачем потребовалось рисовать такую "икону", если она без всего этого всё равно непонятна?! Вот это и значит, что икона бы здесь превратилась попросту в схему, с одной стороны, нуждающуюся в истолковании, тогда как с другой стороны – сама истолковывающая в более сжатом виде всё только что названное… Настоящая икона до этого, конечно же. Не доходит, но балансирует на грани того. Икона недалека чрезвычайно от схемы, ибо стремление плоти по отношению идеи в ней достигает высшего напряжения. Ещё немного и она, как мы только что видели, прекратит просто быть плотью, растворившись в высотах Царства Небесного, постигаемого лишь только умом… Вот почему икона есть верный толчок для молящегося, чтобы "воспарить мыслью к Богу"… Т.е., здесь верно всё то, что мы говорили и о простом произведении искусства. Но, на иконе, как мы только что видели, сё это дано в предельном своём выражении, от чего это всё остальное лишь производное. И, по одну сторону от иконы растекаются произведения искусства, в то время как по другую – произведения мысли, где она между ними как-бы камень водораздела, содержащий и то. И другое в сжатом и концентрированном виде. Собственно, в иконе уже так же задана вся сопутствующая тому жизнь христианина, как мы это только что говорили по отношению идеи в произведении искусства. А потому и лучше её изучать в таком предельном и сжатом своём выражении, как это и делает молящийся, сосредоточившийся перед иконой (откуда впоследствии могут пойти произведения искусства, движения мысли, и просто благие дела, являющие в себе творческое начало Господа Бога…).Она для него – АБСОЛЮТ, и несмотря совершенно на то, что эту икону, может быть, написал такой же грешный, как и он сам, иконописец, это нисколько не умаляет свойства её абсолюта, если только, конечно, иконописец при этом не погрешил против его посетившего священного чувства. Вот это и демонстрирует в наиболее отчётливом виде выведанное нами выше свойство любого произведения искусства. И даже великий святой христианства может достигать ещё больших духовных высот, проверяя себя по иконе, сам создатель который был, по своему духовному уровню, значительно ниже его… Ибо успех при молитве зависит от личных молитвенных качеств молящегося, тогда как икона, в самом своём существе, абсолютна: в точности так же, как малое чадо, поставленное даже рядом с великим подвижником христианства, абсолютно по своей святости и чистоте. Аналогично тому и произведение искусства, поставленное рядом даже с их самым пытливым исследованием посредством науки и мысли…

2 часть

1Ф. Только что сказанное об иконе переворачивает всё то, что мы до сих пор говорили, синтезирует его воедино и подводит итог. Ибо здесь, находя себе применение, сливаются воедино даже такие две крайности, как развитие частностей, какое мы видим в абстракционизме, и сведение их к общей идее, какое нам предлагает плакат (1л)… Но только здесь это осуществляется не за счёт "поджатия" частностей, какое видим мы на плакате, но напротив: за счёт их развития, так же как и развитие осуществляется не за счёт "распускания" их прочь от идеи, но за счёт их к ней вытягивания… И тем самым меняется смысл самого "распускания", ибо теперь это слово мы можем употреблять в точности так же, как "распускаются листья весной"… И в этом, преображённом значении: чем только больше развиты частности, тем только сильнее раскрыта идея, ибо она здесь у нас раскрывается именно благодаря развитию частностей, и нисколько не вопреки. Но это не значит, что мы можем их увеличивать так безконечно… Ибо, с другой стороны, и частности эти у нас развиваются лишь только благодаря присутствию в них сплачивающей их воедино сильной и мощной идеи, и лишь только в силу её. (Ведь, могут нам возразить: "Вы бы ещё раздули все эти частности сверх всякой меры, и пустили бы их "распускаться" до полной безформенности, тьмы и небытия, а потом "ищите идею"…" (И, говоря об иконе, мы указали также предел, где этот синтез осуществляется как-бы на гребне водораздела, фигурно ослабевая с обеих сторон: недостаточно развиваясь с одной стороны, и распадаясь на множественность знака и буквы с другой. Вот это и значит, что на иконе мы можем видеть синтез противоречия "Творца и творении" на неком ином совершенно этапе, чем нежели мы можем его созерцать в обыденной жизни… Идея здесь явлена именно благодаря "отклонению", и лишь только в меру его. ("Ну и что" – нам могут сказать "любая идея нам явлена лишь только благодаря отклонению: ведь, ещё в п.1Г мы "извлекали идею" способом нахождения из серии данных нам от неё отклонений "среднего арифметического"…"). Но в том-то и дело, что здесь у нас фигурирует отклонение (также как чувство в 1Уд) лишь только одно единичное. (Собственно, в этом только и заключается вся сущность синтеза: из противоречия между множеством разноплановых отклонений и требованием унифицированного сведения их единой общей идее мы берём отклонение, но одно единичное). И вот возникает фундаментальный вопрос: МОЖНО ПО ОДНОМУ ЕДИНИЧНОМУ ОТКЛОНЕНИЮ ПОСТИГНУТЬ ИДЕЮ (если "как-то особо" его созерцать), или же нет???

1ФФ. На первый взгляд, невозможно, ибо единственное, что нам остаётся это тупо в него упереться, как "баран на ворота", и всё. Ведь, здесь в нём отсутствует всякая разность, полярность сторон, которая предполагает в себе какое-либо развитие (например, та их "разность", из которой мы в самом первом примере находили "среднее арифметическое", или та их "полярность", на основании которой мы впоследствии осуществляли все наши "синтезы"). Перед нами, ведь, сплошь однородная масса, "кувырканием" в которой возможно лишь только одно безконечное кровосмешение… Вот это и есть вся та область из плоти и чувства, в которую "вслушивается поэт"… Но что же в ней можно "расслышать"?! Ещё предположим, что мы уже знаем идею, и тогда сравнение идеи с этим единственным от неё "отклонением" ещё то-то могло бы нам дать… Но, ведь, мы должны рассмотреть поэтический акт в своём абсолюте, и, по условию нашего рассуждения, ничего больше нет… Нет: ни знания этой идеи, ни каких-либо голосов со стороны, что-то "подсказывающих"… Человек в своей жизни вообще ничего больше не видел, кроме этого единственного "отклонения" (и, соответственно, кроме той плоти и чувства, из которых оно состоит, ничего больше ему не знакомо…).– МОЖЕТ он как-то постигнуть идею или же НЕТ?! (Ведь, это сравнимо лишь с тем, как человек, поселённый с рождения на необитаемом острове, должен бы научиться сам говорить на человеческом языке, вслушиваясь в одни только человеческие же чувства, при том возникшие…). Для этого спросим себя, связаны как-либо все эти чувства с идеей, или же нет? Ну, конечно же связаны, ибо ещё в 1б мы говорили, что ИДЕИ, носясь будто ЯДРА и увлекают вслед за собой весь этот чувственный вихрь… Это значит, что тот океан, описанный в п.1Ув., вечно волнуется, движется; вот это "вечно" и имеет здесь самое настоящее идейное протяжение. Ибо идея лишь вечна, и всё его это колебание, движение, вызывается именно ей. Стало быть можем ли мы по колебанию, движению постигнуть идею? Конечно же можем! Именно так мы и делали, когда ещё в самом начале по всем этим "колебаниям" и "отклонениям" находили "среднее арифметическое"… Но что, если мы взяли не все отклонения, а только одно (и "среднее арифметическое" вычислять больше не из чего), как это и делает, к примеру, художник, раскрывая чьи-то индивидуальные особенности на полотне? Если мы скажем "нельзя", то тогда мы должны и признать, что это одно отклонение не имеет к идее никакого совсем отношения. Но как же оно "не имеет", если оно самою этой идеей и порождено?! Так мы впадаем в вопиющее противоречие! Поэтому мы должны, конечно, сказать, что это единственное отклонение имеет какое-то отношение к идее, равно как и все остальные, и с ней как-то связано. А стало быть, эту идею по нему мы и можем познать как мы это и делали по всем остальным. Но познание по "всем остальным" у нас представляло собой инженерный способ познания. Следовательно, познание "по одному" – и должно нам раскрыть некий новый способ познания, и именуемый нами здесь "поэтический". Для этого рассмотрим внимательно, в каком роде связи находится это одно отклонение с идеей? Спросим себя напрямую: в этом одном отклонении идея как-либо присутствует (как она, например, присутствовала в их множестве), или же нет? Ну, конечно, присутствует, иначе – от чего же здесь это всё "отклонение"? Ну, конечно же, от идеи, а не от чего-то иного! А значит, хотя бы уже в "отрицательном" виде, здесь эта идея присутствует. Но это значит лишь то, что и идею мы здесь познаём именно благодаря отклонению в отличие от всего, что нам пытался внушить идеолог в 1д… Да он и теперь возразит, что только что сказанное есть "хитрость ума" и "софизм"… "Ну как же" – скажет он вам "познавать можно идею благодаря отклонению?!" (Ведь, жизнь доказывает совершенно обратное). "Вы бы ещё раздули это своё отклонение до полной тьмы, меона, небытия, а потом "познайте идею"…" Ибо, остались на уровне 1д (и не зная всего, сказанного в 1Уё об иконе), здесь действительно кажется, что чем "больше у нас отклонение, тем "легче" познание идеи, что абсолютный абсурд… (Таких шарлатанов идеология должна "разоблачать, изымать и ставить к стенке"…). Поэтому здесь вновь возникает вопрос о критерии отклонения: как отличить просто "движение прочь" от идеи *самовыражения её? Поскольку здесь перед нами одно отклонение (и ничего больше нет), то и делать это нам остаётся лишь по процессам, протекающим в самом отклонении. Скажем так: Куда эти процессы направленыпрочь от идеи, или по направлению её? Конечно, идеолог с его огрубелыми чувствами – не может это определить (и для него все эти процессы направлены, "на всякий случай", конечно же, прочь). Но для поэта если эти процессы направлены прочь, то это, действительно, "распыление идеи во тьму" и деградация всяческого бытия… Но в том-то и дело, что поэтические чувства возникают, как правило, на неком подъёме сил бытия, когда – из тьмы появляются некие образы, когда вот, не было ничего, и вдруг оно стало. А следовательно, здесь перед нами процесс появления из тьмы, и – становления идеи, в котором все эти процессы текут в весьма несомненную сторону… И вот, по живому моменту течения поэты силятся разглядеть, куда же оно направляется, и что из всего этого хочет лишь стать. Возможно ли это? Конечно возможно! Ведь, прежде чем чем-либо становиться, нужно уже иметь в себе то, чем ты становишься на уровне хотя бы какой-то идейной лишь заданности, чтобы хотя бы лишь знать: чем же вообще становиться (или ничем?!). А всякое вообще "знание" – и значит идея (происходит от корня "вижу", "смотрю", что значит и "знать"). И вот – в становлении чего-то должно обязательно быть и ТО, ЧТО остановится иначе и непонятно, чему же в нём вообще "становиться" – а это и значит: ИДЕЯ. Причём, идея во становлении своём становится лишь только собой (и иначе чем же ей ещё становиться?!), вот это и значит, что в каждом текущем моменте его она как-то присутствует вся и сама. И хотя здесь она присутствует в ещё не ставшем виде (но лишь становящемся), перед нами – она сама, а не что-то иное… Более того: здесь кроме идеи ничего больше нет, ведь, становление всего лишь другая её сторона! Должна, ведь, идея хоть как-то осуществляться и становиться собой, либо достаточно и того, чтобы она пребывала в каком-то "подвешенном" виде где-то в своём "идеале"? Если бы так, то мы не могли бы о ней говорить вообще ничего: "мир наш есть плоть, тогда как идея безплотна, и иначе как по проявлениям во плоти мы не можем судить о ней вообще ничего"…(1г). Следовательно, проявления во плоти и есть верный способ познания идей. Так как же тогда мы говорим, что идея по одному своему проявлению непознаваема?! По нему-то она только и познаваема, и ещё как познаваема! Ибо, поэтическим чувством, в нём даётся определить самое настоящее течение идеи и становление её, которым она слитно уносит в своё предвечное лоно… И вот, по моменту его, возможно восстановить и всю идею в своём этом лоне, какова она есть. Это мы уже отмечали в п.1Уе. Здесь же нам предстоит разглядеть, за счёт чего всё это осуществимо. Ибо, нащупав две разных точки течения (а если течение течёт, то это произойдёт само по себе и несложно), мы можем определить тот самый разносный потенциал, так сильно не достававший нам в начале этого пункта (1ФФ), откуда уже бросить проекцию и на течение всё, которое, во всей этой целой своей совокупности и раскрывает всю идею (являясь не чем-то иным, как оборотной её стороной). Вот это и есть уже собственно поэтический метод познания вещей: по какому-то одному моменту движения, течения и роста предчувствовать также всё то, чем эта вещь ещё должна только стать в какой-то идеальной своей и заоблачной заданности, тем самым являя земному небесный порядок вещей… Вот чем, в частности, объясняется то, что это чувство наиболее сильно весной: с моментом прибытия тепла. При этом предчувствуется идейно всё то, чем эти вещи должны только стать в каком-то весеннем Божественном плане, хотя бы они, утяжелённые их прельстившей свинцовой идеей "элементарного размножения" (рассмотренной нами в конце п.1КК, говоря о цветах), и возвращались в земном нашем плане по окончании лета всё снова и снова "на круги своя"… При этом поэт является как-бы вестником (греч. "ангелом") Божьих идей, пророком к всей твари… Однако, "неясность" пророчеств его и всю их "расплывчатость" – как раз и объясняет всё то, что мы только что говорили о ничтожности задающего момента течения, по которому бросать надо проекцию особенно по сравнению с безконечною длиною пути и необъятностью замысла, который так надо достичь… И в этом смысле, поэт отличается от всего остального творения особенной безкомпромиссностью: его не могут прельстить какие-либо утяжелённые идеи нижнего плана (как, например, тех тварей в плане "элементарного размножения", о которых мы только что говорили); не могут его также смутить и "более окрылённые" идеи из низлежащих сфер идеологов и "князей воздушных" (так в христианстве именуются бесы), поскольку он верен именно той пробе чувств, какую он принял в потоке, а не чему-то ещё…

1ф. А кроме того (и поэтому), необходимо признать, что каждое единичное "отклонение" для познания идеи существенно необходимо. Ибо представим себе, что мы уже знаем идею по серии множества отклонений: можем ли мы её ещё как-то познать (чтобы себя проверить), или может ли сама эта идея очередной раз как-то явить нам себя (чтобы предуберечь, например, от пагубного заблуждения)? Если мы и на этот раз будем её познавать по серии откровений (т.е. она должна нам явить себя многократно), то это будет лишь только копировать результат предыдущего опыта, и ничего не получится нового (за исключением небольших "уточнений"; а кроме того, мы так "искушаем идею"…). Ибо так возможно познание идеи лишь чисто формально, когда, путём сведения всего этого множества "отклонений" методом "среднего арифметического" к некому единому и безликому "общему", мы получаем лишь в общих чертах тот "круг", где эта идея находится, что чрезвычайно ещё далеко от внутренней сути её. Ибо, хотя и это уже достигается за счёт наличия разностных от неё отклонений (нахождение "среднего арифметического"), сам метод познания при этом однообразный (с каждой серией отклонений мы делаем то же ), а это и есть лишь разновидность "кровосмешения", которое нам уже докучало в начале ФФ… И совершенно иное дело, если бы мы, на всём этом фоне, заострили свой взор на каком-то одном отклонении, при полном его развороте, нисколько не "урезая" его (но, средствами искусства, лишь только усиливая…). Тогда, по крайней мере, мы бы могли сопоставить его с уже имеющимся знанием идеи, как неким ЯДРОМ, и уже хотя бы лишь это послужило источником невиданных откровений в отношении её, ибо благодаря разности возникших потенциалов между "идеей" и "отклонением" стала бы биться искра, являющая внутри ядра сокровенную сущность её… И действительно: постигнуть сразу идею по одному только лишь отклонению (как того требует поэтический метод) немыслимо сложно. Вот на первых порах и целесообразно использовать также "общее знание идеи", как некий "костыль", ибо уже нужно как-то заранее знать, от чего же оно "отклоняется", и в каком направлении мыслить, чтобы достигнуть идеи… И хотя мы здесь эту идею уже как-бы "знаем", это позволяет нам перейти от одного только "общего" знания идеи к личностному познанию её. И уже на этом этапе в глаза сразу же бросается то, что здесь идея у нас познаётся именно благодаря отклонению, и нисколько не "вопреки". Мир наш есть плоть, тогда как идея безплотна и как же, без отклонения, она может себя нам явить?! Во-плотиться без "отклонения" без-плотное никак не способно: само это его "воплощение" и есть, тем самым, уже отклонение, причём, "на все сто"! настолько уж очевидна вся противоположность без-плотного и плотяного… И это уж там не какое-то "отклонение", но прямая диалектическая противоположность!!! Вот почему: когда стремятся к тому, чтобы "идея воплощала себя без отклонения" (видя в том "идеал"), то предполагают всего-навсего её подмену и ИДОЛ. Вот к чему сводится в конечном итоге весь этот языческий "идеал" в "Государстве" Платона (1дд). А для христианина (1т) понятно, что проявиться безплотное во плоти может в лишь от него отклонениях, т.е. с помощью тех самых индивидуально-личностных черт, восписуемых всяким художником. В них, в этом сдвиге от всякого "МАНЕКЕНА" – и проглядывает идея… Да и в чём же ещё, как не в этом, она может проглядывать?! Прошло "ЯДРО", и вот эти линии, расходящихся от него сгустков озона, не успевших сомкнуться… Именно это мы видим во всяком изображении с неповторимыми чертами лица, о чём не могло быть и речи, будь перед нами один тучный идол. Во всех этих складках неповторимых личностных черт играет крылатая вечность, и струится идея, порождая всё новые и новые всплески неповторимых личностных чувств… Во всех этих чувствах идея течёт. А стало быть, по одному какому-то моменту течения мы можем бросить проекцию и на идею вообще… (1ФФ). Так раскрывается новый в самом своём принципе слитностно-целостный метод познания в самой своей сути идей.

1фф. Вот чем, наконец, объяснима такая трепетная внимательность поэта к своим чувствам. Ибо он видит, что в чувствах его протекает нечто многозначительное, чего он так до конца приблизительно даже не понимает… И невозможно остаться в здравом уме при виде того, как всё оно просто проходит, в то время как в нём, быть может, сокрыто нечто для нас всех в исключительной степени многозначительное и даже спасительное… Вот и заболевает художник или поэт стремлением всё это как-то "остановить" и в более-менее адекватной этому форме запечатлеть, поскольку так создаётся иллюзия, что всё это можно будет просто "держать в руках", и отложить задачу его понимания на неограниченный срок… Вот он и запечатлевает все эти свои чувства просто как есть, тем самым "обогащая культуру"… Однако, тем самым задача по окончательному их распознанию лишь только отодвигается "до будущих поколений", поскольку сам художник или поэт, как только сделает это, так сразу же успокоится в сердце своём, хотя и "гордости" за творение своё отнюдь не испытывает, поскольку тем самым он всего только исполнил свой долг, передав свои эти чувства для их "грядущего распознания", ничуть их самостоятельно не "разработав" и не "распознав", и ничего не прибавив к становлению всего нашего мира в свете Божьих идей (а взывал-то Господь Бог, чтобы люди оставили грехи свои), но и не убавив, передав своё просто как есть…Однако, если вот в этом последнем у него что-то не получается, и передаваемое чувство хоть в чём-то не соответствует оригиналу (т.е., в произведение его вкрались следы чужеродных вкроплений раздельностных мыслей и помыслов), то поэт испытывает мучение и сильно терзается вплоть до того, пока, наконец, ему не удастся найти оболочку из формы, способную всё это бережно завернуть, чтобы пронести во всей своей целой сохранности сквозь пространство и время, утешаясь при этом хотя бы надеждой на то, что кто-то когда-то и где-то сумеет его разобрать в окончательном и вечностном свете

1х. Всё это подводит нас к странному, подозрительному (особенно с т.зр. 1в и 1г) выводу: чувства священны. Вот что нам как бы недоставало сказать в конце каждого пункта параграфов "Ф". Ибо представим себе, что в них "протекает" не какая-то "просто идея", но, скажем, БОЖЕСТВЕННАЯ, причём, не широком, но самом узком значении слова: религиозная (Ибо могут нам возразить, что, если есть Бог, то и любая идея в определённом смысле "не-без-божественная", включая даже идеи Платона из п.1дд, особенно допуская языческий тезис о том, что существует много и разных богов…). Поэтому необходимо даже сказать: конкретно-религиозная, и уж коли у нас в рассуждении фигурировал христианин, то – христианская (А, ведь, только сюда нам осталась дорога после того, как художник с поэтом под п.1фф отказались исследовать до конца свои чувства: не только, ведь, им все должны уступать, но, ведь, должны уступать, но, ведь, должны уступать и они…). Что должен делать обладатель таких чувств? Если даже сам их обладатель такого при жизни не сделает, то уже после смерти его, как правило, канонизируют. А это и значит не иначе как то, что каждая минутная подробность его жизни, в которой эта идея текла, обретает статус святыни. Ибо "святыней" вообще мы называем какой-либо материальный предмет, обстоятельство или же место, как-либо запечатлевающее переживания святых, а значит, способное снова их в нас возродить, а вместе с ними ввести в идею… Например, мы говорим, что святыня – Иерусалим, потому что по этим камням ходил Сам Господь… Или святыня есть КРЕСТ, на котором Он был распят, потому что на нём протекало страдание… И стало быть, по моменту течения, мы можем бросить проекцию также на всю совершенную в этих страданиях идею, какова она есть. Ибо, кроме всего остального, здесь перед нами вообще тот редкий случай, в котором идея ТАК ВЫСОКА, что выше её ничего больше нет… И поэтому мы не можем найти какой-либо формы, которая бы её целиком обнимала, оказавшись способной к несению её. Все эти формы оказались бы для неё половинчаты и обрубчаты, лишь только её искажая… Вот только и остаётся взять один из этих "обрубков", в котором идея текла, ибо так в нём содержится её как-бы "код", по которому эту идею возможно в самом своём принципе и восстановить целиком… Но только осуществлять это должен каждый отдельно, самостоятельно, сам, и так как все "точки зрения" при том попадают в разные стороны (1Уе), то мнение другого не может быть окончательным авторитетом. Никто, ведь, не может её *охватить целиком, чтобы объять окончательно, и с полным на то основанием учить ей кого-то другого (но даже и в этом случае вся категория "необъятности" переносится лишь на "Учителя", и вновь возникает потребность в святыне…), ведь, для того требуется по меньшей мере владение идеей, а кто из нас, смертных, может сказать о себе, что он владеет Божественной этой идеей во всём целиком?! Поэтому-то никто не дерзает поставить себя какого-то рода "викарием" и "распорядителем" между Божьей Идеей и тем, кто её принимает, став для неё как-бы "рупором", передавая её "своими словами" и накрыв "потолком" каких-то "в последней инстанции" суждений и постановлений… Ни у одного совестливого человека на это никогда не поднялась бы рука, и никогда не хватило никакой на свете ответственности… Вот и остаётся для нас лишь "восстанавливать" эту идею по тем проявлениям, в которых она протекала, собирая их как святыню по частям и осколкам, доставшимся нам от святых, внимательно вслушиваясь в людей, сумевших к этой идее хоть как-то приблизиться (тем самым "пропуская через себя" её как-бы ток). Но даже они: вглядывались и никак не могли разглядеть, вникали, и никак в неё было не вникнуть, пытались постигнуть умом а вот и остались одни только слепки из чувств, таящие в себе нечто непостижимое. И поэтому единственное, что только для нас остаётся, это – *8припасть ко всем этим слепкам из чувств, несомых святыней, ибо приникнув к всему этому, мы можем проникнуться в чувстве всё той же идеей, которая в этих предметах текла или хотя бы свидетелями течения которой они лишь являлись… И как только мы сделаем это, так сразу же нас охватит мистический ужас: ведь, эта идея превыше всего, и какими другими словами мы можем её передать? Не в силах найти каких-либо слов, мы всё оставляем, как есть, ибо это единственное благочестивое чувство, какое в такой ситуации человека вообще только может наполнить: пронести все эти примеры течения идеи как реликвию и святыню через столетия, нисколько не исказив, так же для наших потомков, чтобы так же они могли припасть ко святыне, нащупав в ней всё те же потоки, способные вызвать в них всё те же чувства, о которых мы только что говорили… А после как знать: быть может, они разберут в этих чувствах идею лучше и чище, чем нежели все мы, чем даже её "основатель" – т.е., собственно, тот, чьи перво-исходные переживания и чувства и приняты здесь за святыню, как за основу того, в чём первоначально струилась идея, и что послужило в дальнейшем нам "эталоном" в деле её распознания… Ведь, свойство целостного слепка из чувств, которое мы отмечали, говоря о произведении искусства, иконе, а теперь уже здесь и святыне (в чём всё это лишь сходится), не исключает того

1хх. При этом, "святыней" – мы должны называть не обязательно что-то, находящееся в прямом отношении к религии. Так, например, в жизни каждого человека обязательно есть такие места,Ю моменты и обстоятельства, в которых для него протекало нечто значительное. Простейшим примером того может служить день рождения, в который он, собственно, и появился на свет… Другими такими примерами могут являться какие-то точки дальнейшего жизненного пути, в которых ему удалось что-то открыть, что-то понять или чем-либо стать. А значит, такие моменты содержат в себе ясное указание на становление идей, в них как-то запечатлённое. Вот почему моменты таких резких жизненных изменений крутых поворотов судьбы становятся на нашем пути своего рода святынями. Ведь, кроме всего остального, каждый из судьбоносных таких поворотов нашего жизненного пути запечатлевает подобное становление в самом его основании, и поэтому мы к нему возвращаемся снова и снова, чтобы проверить: соответствует наш жизненный путь заданности какой-то идеи, заложенной в самом его основании, или же нет? Примером такого простейшего священнодействия и служит, опять, день рождения, или же, например, Новый год, когда мы "обозреваем в уме" все дела и итоги года прошедшего, и задаём себе планы для будущего. Другим подобным примером служит уже место рождения, вернее, то место, где протекало детство и юность, т.е. процесс становления того, чему надлежит только стать. И вот туда отклонился весь этот процесс, или совсем не туда мы только и можем проверить, вновь посетив все эти места, вдохнув дым и воздух родной стороны, и как-бы "очистившись"… Небезызвестна вся потрясающая волнительность подобных моментов. Они таят в себе нечто многозначительное и животрепещущее. В них бьётся идея такой, какой она хочет лишь стать, и как-бы негласно нас всех вопрошает: "Тем ли вы стали?". Вот это и есть – вся та многозначительная замысловатость, которая наполняет собой любой день рождения, или вся та многозначительная загадочность, которая сопутствует встрече каждого нового года… В любом таком таинстве священнодействия, мы вступаем в какое-то примитивное общение с идеей на уровне чувств, и хотя её голос слышен крайне невнятно, в нём всё-таки что-то можно расслышать… Вот это и есть самый исходный момент ЗАРОЖДЕНИЯ РЕЛИГИИ. Ибо человек вообще так устроен, что не может смириться на том, что его куда-то несёт слепой поток чувств, но стремится связаться с идеей. Так в его жизнь входит что-либо вечное, в основе своей многоценное. И хотя на данном этапе эта религия явлена в чрезвычайно расплывчатой форме, в ней уже можно определить такое ЗЕРНО. Ибо безпорядочный поток жизни (какой, к примеру, проводят животные, не зная ни дней рождения, ни праздников) начинает фиксироваться вокруг этих вех, обрастая обрядовой формой. Ибо самое первое требование, которое предъявляет святыня это её сохранение. Так, в частности, день рождения должен праздноваться именно – в такой-то вот день, а не какой-то иной… Новый год отмечаться именно так-то, а не какой-то иначе… С этой целью складывается уже обряд, ритуал и традиция, чтобы решить технический этот вопрос сохранения "святыни". Ибо ребёнку понятно, что если праздники все мы начнём отмечать, как попало (и, в частности, Новый год без такого его атрибута, как ёлка), а дни рождения "перенесём на другое число", то никакого "таинства священнодействия" при том не получится, и вхождения в святая святых бытия не произойдёт. Ибо вход этот дан только слитно, на теле реального жизненного становления, к которому все эти честности места, времени и обстоятельств слитно прикованы, и было бы просто безумно что-либо здесь изменять. Вот почему у разных народов вызывает такой ужас всякое изменение традиций… но необходимо их сохранить во всякой мельчайшей из частностей именно в том виде, в каком увидел их человек, когда впервые в жизни своей осознал: "Это мой день рождения", или "Да ведь это же Новый год!", а стало быть, так произошла первая встреча с идеей: так же должно исполняться, во всякой минутной подробности, и "священнодействие" ей. Ибо рассмотрим внимательно, за счёт чего происходит при этом вхождение в "святая святых бытия". Если все эти частности протекавшего когда-то потока всё ТЕ ЖЕ, а поток этот, на данный момент бытия, совершенно ДРУГОЙ, однако, в идейной своей составляющей всё ТОТ ЖЕ (т.е. речь идёт всё об одном и том же человеке, народе или стране, или эпохе истории, в которой всё та же идея прослеживается), ТО вот всё это равенство, по части идейной, одной чувственной части не равной ей части другой, вынужденной, тем не менее, через идею, быть равной, создаёт, при своём замыкании (что происходит как только человек этот "увидит родные места"), ОГРОМНУЮ РАЗНОСТЬ ПОТЕНЦИАЛОВ, (1ФФ и 1ф), разряд оглушительной силы,до невероятности облегчающий задачу ОСОЗНАНИЯ ИДЕИ и "бросания проекций", особенно по сравнению с тем, как если бы мы это делали по одному единичному чувству (1Ф). Именно это и происходит, как только мы "посещаем родные места", и находим хотя бы один какой-то предмет, оставшийся в полной своей неизменности… Это может быть какой-то разбитый кувшин, дерево под окном, или попросту небо над головой (в том случае, если мы вернулись с чужбины). Тогда-то и можем мы прослезиться, ибо во всех этих, казалось, обычных предметах увидим именно вечное… Именно это даёт такой чрезвычайно широкий шаг между "потенциалами", который мы взяли (а если бы мы наведывались на родину чаще, то мы чаще бы замыкали всю эту "разность потенциалов" где-то в своём промежутке, и сила воздействия была бы меньше; для некоторых, однако, достаточно, "чтобы пробить", и того, чтобы всё те же чувства вызывал попросту вид из окна каждый обыденный, казалось бы, день, жизни в "родной стороне", но это и значит уже – быть поэтом…). В свете подобной искры возможно увидеть, как эти вещи буквально кишат идеями, "заданностями" и "предназначениями", которые нам то удалось, то не удалось в своей собственной жизни исполнить… Но самая большая идея, которая вообще может быть, есть достижение вечности. И в этих вещах (в каком бы разбитом и падшем виде они перед нами ни были) струится прежде всего идея того, что не может погибнуть… Вся эта "заданность" – была в них не "*просто так", но чтобы достигнуть какого-то идеального своего назначения и утверждения "на небесах"… И вот всё это впадает в вопиющее несоответствие с окружающею действительностью, где царствует лишь закон тления и смерти… и если бы мы остановились на этом этапе, то сколько-то долгое подобное созерцание вещей оказалось бы невыносимым. Но в том-то и дело, что мы разбираем один лишь зародыш религии. Таким он остаться не может, но побуждает искать. Однако, перво-религиозное чувство именно таково. Так задаётся эта религия, и именно таков первый смысл национальных и личных традиций, чувства родины и чувства природы. При этом, как мы только что видели, в качестве "основания святыни" берётся какая-то веха пути или срок по чисто формальному признаку, и если смотреть объективно, то никакого совсем "абсолюта" здесь нет (например, с такой т.зр., лишено абсолютно значения, когда отмечать Новый год 1 сентября, 1 марта, или как мы отмечаем ведь, весь солнечный цикл одинаков, и одинакова каждая точка его; что всё требуется повторить и о дне рождения: может быть, нас обманули, а мы почитаем его как "святыню"…), однако, это имеет значение для нас по тому абсолютному смыслу, который впоследствии это всё наполняет, и по той непреложной ценности бытия, которая так познаётся. И, в этом плане всё бытие одинаково "относительно" и "абсолютно": относительно по поверхностному плану его, и абсолютно по тому глубинному плану его, который в конце концов устремляет в единую точку: Творцу всего бытия. Однако, вхождение в Абсолют происходит лишь через относительное: именно через чувства, мы можем постигнуть идею. Вот почему в качестве первого шага пути к Абсолюту нами здесь и берётся какая-то веха пути, которая, хотя и вполне относительна, но может быть принята за абсолютную точку отсчёта, или попросту – СТОЛБ, который и служит для нас, как святыня. Вот почему на чуть более продвинутых этапах религий мы видим такое явление, как идол. Сам идол не есть абсолют, но его можно теперь наполнять абсолютным значением, используя как повод к тому (а можно и не наполнять), и тогда он становится "богом" сам по себе, когда стремятся свести всю жизнь лишь к нему. Вот это и значит, что происходит подмена реального приближения к заданному для всех ИДЕАЛУ мнимым к нему приближением, о котором мы говорили в п.1фф., когда вместо того, чтобы развивать жизнь в своём "отклонении", используя эту "точку отсчёта" в качестве "эталона пути" для познания её когда бы каждое новое "отклонение" не было "распознанием во тьму", но откладывалось на ней, так же как и она откладывалась на отклонении всё тупо и слепо к ней сводят, получая, в частности то, о чём рассуждает Платон в 1дд… Тогда, в качестве подобного "эталона" можно попробовать взять явления природы, благо, годичный круг не сотворён однообразным, но в нём есть множество вех, которые было бы можно принять за "точку отсчёта". И в этом смысле народы, в странах которых существует смена сезонов, выгодно отличаются от народов, смены такой не имеющих. Ибо так создаётся природный носитель святыни. Обстоятельства личностных встреч или каких-то открытий на этом пути уже не нужно как-то особо припоминать (и запечатлевать в ритуал), но они повторяются чисто естественно со сменой природных явлений, с наступлением весны, лета и осени… И тогда всё это само по себе наталкивает на какие-то потрясающие по силе своей и глубоко личные воспоминания. Так, например: "Ещё прошлой весной, когда снег ещё не сошёл, а небо было таким же, со мною произошло то-то и то-то, и мне удалось в своей жизни то-то и то-то открыть". И так каждый раз, выходя на природу, можно спрашивать самого себя: "Что мне стремится поведать такой-то пейзаж, явления солнца, ветра и воздуха: что же в этой весенней солнечной взвеси и облаками, высоко поднятыми над головой, всё-же течёт?!. Так, природа нам служит естественной книгой, запечатлевающей все наши чувства, и не дающей им течь "просто так", причём, запечатлевающей так, как нельзя их запечатлеть на бумаге: любое слово означает, ведь, повторяемость (или присутствие общего типа идеи в каком-либо круге явлений), но как же можно тогда запечатлеть наши чувства, если они, в самом своём принципе, неповторимы?! (ведь, только лишь взятые так наши чувства обеспечивают вхождение в "святая святых" бытия, а не какие-либо иные…). Вот, природа и служит нам этим средством, поскольку количеству всевозможных в ней комбинаций тоже нет никакого числа (что только усиливает контрастная смена сезона), что прямо под стать нашим чувствам. Или как мы назовём это в дальнейшем природа передаёт наши чувства в третьей своей ипостаси (ипостаси духа и чувства), в отличие от ипостаси лишь только второй (слова, идеи); говоря же иными словами, она делает это всё в красках, трёхмерном объёме в отличие от одного только плоского скелета схемы и чёрно-белого чередования буквы, как это может сделать печатное слово, передавая, в сущности же, идею, а вовсе не чувство (которое даже если хотят передать в книгах, художественно то опять-таки обращаются к описаниям природы…). Сравнивая свои чувства, протекающие на данный момент, с уже истекшими когда-то чувствами, доносимыми вплоть до сего дня посредством явлений природы, невероятно обостряется осознание вещей.– благодаря включению всё того же механизма достижения цели, о которым мы только что говорили. Если так каждый раз выходить на природу и спрашивать сам себя: "А при таких явлениях её что было, а при таких явлениях?" то, воспринимая всё то, что было, в объёме и краске посредством тех чувств, доносимых ветрами природы невероятно обостряется сознание того, что есть… И так, читая картину природы, мы бы могли очень быстро достигнуть поставленной цели: осознания вещей в последнем, и вечностном свете… Вот только что нами описанное чувство природы и составляет исходную точку язычества. Однако, язычество не верно первоначально поставленной цели, ибо в природе, как мы уже отмечали, содержится очень много соблазнов: утяжеляющих и "свинцовых" идей (всё та же идея "элементарного размножения"), заставляющих всё снова вернуться "на круги своя"… Именно тем и заканчивается путь любого язычества, ибо в начале своём обострённое осознание природы в нём притупляют всё те же явления, о которых мы говорили, выводя категорию "идол"… И значит, искать выведенную здесь нами в самой основе религию, нам надлежит в чём-то другом. При этом необходимо признать, что сам принцип "верстового столба", заложенный в перво-истоке язычества, есть истина. Пути, усеянные "верстовыми столбами" и памятниками, выгодно отличаются от безпутной "дороги судьбы", идущей в буквальном смысле этого слова на самотёк… Ведь, столбовая дорога судьбы изобилует также и храмами, представляющими собой не что иное как какой-то один их этих "столбов" или "вех", быть может, святынями самого Абсолюта… А поводом для сотворения его как раз– то и послужил один из резких жизненных поворотов, таивший в себе нечто многозначительное (чтобы разобраться в значении его, ведь, и построили храм), как, впрочем, и "храмы" в прямом смысле слова всегда ставились на пересечениях и извивах дорог, в том числе исторических, судьбоносных для жизни народа или страны. Так, например, храм Христа-Спасителя поставлен в ознаменование победы российских войск над Наполеоном… (Вот теперь, каждый раз проходя мимо него, будем мы вспоминать: "Для чего была нам дана эта победа над Наполеоном: только лишь для того, чтобы мы продолжали вязнуть в грехах своих, или же, по содержащемуся в ней внутренне заданию и замыслу для чего-то иного?!).

Дискета 1

А стало быть, вот этот перво-исходный принцип язычества приемлет в какой-то остаточной форме и развИтая религия, и, в частности, такая из них, как христианство, и потому в основе своей, он не может быть ложен. Ложно лишь то, куда язычество впоследствии его направляет, оказываясь ему не верно. И поэтому перед нами задача лишь в том, чтобы найти такую религию, которая бы на всём протяжении пути оставалась верна всем тем святыням, которые мы наблюдали: в природе, вещах, а теперь, вот, и храме Христа-Спасителя…

1ХХ. «…Помнит лодка причал, а весло – помнит волны реки
Помнит бумага перо, а перо – помнит тепло руки
Стены и двери помнят людей – каждого в свой срок
Помнит дорога ушедших парней, помнит выстрел курок…
…Только проносится день за днём значит не пробил час:
Вещи пока молчат о своём, и не тревожат нас
Могут проснуться они летним днём или среди зимы
Чтобы напомнить нам обо всём, что забыли мы…» (Андрей Макаревич)

Сразу же отбросим те из религий, которые не содержат в основе своей требования святыни. По сути, они поступают глупее язычества, поскольку не то чтобы "искажают" и "гнут" заложенный в первооснову их целостный слепок из чувств, в результате последующих этапов пути "округляя" весь путь в "колесо", но и на самом же первом этапе требуют сразу уже совершить раздельностный, в сути своей, скачёк прочь от неё, дабы спроецировав силой ума линии к некому "ЦЕНТРУ", пребывать уже там… А значит, святыни в основе своей такая религия не содержит вообще и никак. А стало быть, нет и потока, как становления идей (ибо даже для "самой высокой" идеи здесь нет просто того, в чём же, собственно, ей "становиться"), нет для этих идей и осуществления… Но тогда вообще не понятно, о чём же мы здесь говорим… Ведь, никакая религия не предполагает одно только голое "познание в себе" каких-то абстрактных заоблачных "истин", но, будучи, как мы уже видели, криком души, требует прежде всего их воплощения и осуществления, как бы "сведения на землю" – вплоть до спасения души, что только уже и является основным требованием любой из религий. А для этого мало только лишь "знания", но нужны как раз силы для реального преображения нашего гибнущего естества и совершения чудес. А это нас вновь возвращает к святыне. Ибо, припав ко святыне, мы получаем не только лишь "знания", но можем задействовать реальную силу её, которая в этих вещах протекала, и, значит, содержится в них. Ведь, общеизвестны все те чудеса, которые происходят при почитании святынь… И именно по этому признаку следовало бы распознавать: истинную религию от ложной. Ибо что толку, если она говорит о "посмертном спасении души", и обещает на небе "горы златые", а реальных для этого сил здесь, на земле не предоставляет, святынь, тем самым, не производит, и, по моменту течения, совсем невозможно проверить: туда направляется весь этот путь, как нас о том уверяют основатели этой религии, или совсем не туда?! А кроме того, здесь нет и пути в последовательно-слитностном значении слова, но вся религия сводится к ОДНОМУ БОЛЬШОМУ СКАЧКУ, который приходится совершать из нескольких разноплановых оснований (сводя их умом к "единому центру"), а стало быть, принцип раздельности уже "имплантирован" в САМОМ ОСНОВАНИИ её в отличие от всего того, что мы говорили о недопустимости этого… Но, кроме всего остального, в 1ф здесь нами указано, что такое познание идей лишь чисто формально, и что при этом в сознании очёркивается лишь как-бы "круг", таящий в себе не весть какую сокрытую сущность… В этот-то круг такая религия и требует в буквальном значении этого слова броситься с головой, ибо она утверждает, что лишь только так эту сущность возможно "познать"… Приходится совершать в него как-бы "бросок", когда все пути к отступлению отрезаны, и когда вскроется истинная природа её, будет уже слишком поздно…Именно таков вообще есть принцип сектантства: начиная с запрета вообще вслушиваться в какие бы то ни было окружающие потоки (т.е. применять слитностный метод познания вещей), и кончая требованием поверить, зато, какой-то "заумной абстракции", вычисляемой лишь только "на пальцах в уме"… (Вот почему, в частности, сектанты никогда не читают художественную литературу: их "поэзия" – т.е. рифмованное стихосложение лишена, как правило, тайны, а значит, и есть всё тот же самый идеологический лишь заказ…). А потому и разбирать как-либо сектантство мы больше здесь дальше не будем (разбирать дальше уже больше некуда: мы его от себя отрезаем, как и оно всё от себя отрезает).

далее пропущен лист

… святой черпал познания и силы свои, и т.д.). Но если это есть Бог, то как же тогда Он мог исполнить собой требования, которые мы предъявляли к святыне?! Ведь, в ней должны протекать какие-то (Его, Бога) чувства, которые бы несла на себе какая-то (Его, Бога!!!) материальность и плоть… или, иными словами, Он должен хотя бы когда-то в истории (т.е. в гуще слитностно с нами связанного пространственно-временного континуума) пройти среди нас просто как человек, или даже, быть может, просто как Человек Этот родиться, обычным человеческим способом, а потом – умереть, дабы во всём этом слепке данного чувства не было никакого изъяна… И вот тогда "полосы и круги, от Него расходящиеся", смогли бы для нас послужить таким благодатным источником всех этих сил, о которых мы говорили, ведя речь о святыне. И, поэтому, в качестве третьего требования к истинной Божьей, и спасительной для нас, "человеков", религии, мы должны предъявить именно это, ибо только лишь так мы можем исполнить условие самого исходного нашего требования святыни. Но, ведь, это же невозможно!!! Не нужно быть богословом, но достаточно хотя бы один раз в своей жизни прочесть в Священном Писании, что "БОГ НЕ КАК ЧЕЛОВЕК", причём буквально во всём: "Его мысли не наши мысли, Его пути не наши пути; "Бог есть Дух, постоянный, вечный, безконечный", человек же есть плоть; "Дух же плоти и костей не имеет"… А кроме того, во всемирной истории существует целый народ, который тысячелетиями воспитывался в том духе, что материальные истуканы и произведения из плоти это боги язычников, а его Бог Господь Иегова – невидим, неосязаем, духовен, и только невеждам потребовалось бы особо о том говорить, что лишён плоти и чувств. (т.е. евреи). И уж если мы даже здесь утверждали, что идея безплотна, то тем более – БОГ, Творец всех идей… Он-то должен быть не то что "нематериален", но даже нетварен, как противоположность всему сотворённому, и уже тем более – плотяному. … И потому способов найти верной религии такого Бога у нас, как кажется, нет вообще никаких, ибо всё упирается в требование святыни, с которого мы начинали, и остаётся лишь только замкнуться на весь этот круг, в котором мы можем либо не верить ни в кого и ничто, либо установить себе истукан из столь вожделенной здесь плоти, либо же взять себе в качестве "бога" идею, как это и делал ещё в самом начале (1дд) Платон… с помощью чего уже бросать раздельностные проекции на небеса и Этого Бога (предполагая, чего же Он "больше хочет": уничтожения всех евреев в газовых камерах, или же "ликвидации класса помещиков и капиталистов для построения светлого будущего в отдельно взятой стране"…). Как-либо слитностно мы Его здесь постигнуть не можем; причаститься Его истинной воли и естества не в состоянии… Но тогда возникает вопрос: чему же всё таки служит эта религия "невидимого Бога у евреев", о которой мы только что говорили? "Не надейтесь на князей, на СЫНА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО" – утверждает она "в котором нет спасения: Выходит дух его, и он возвращается в землю свою (по-еврейски "человек" и "земля" звучит одинаково: "Адам"), в тот день исчезают все помышления его" – говоря, очевидно, всё то, что мы здесь говорили о чувстве (Псалом 145). И, в этом же псалме продолжает: "Блажен, кому помощник Бог Иаковлев, у кого надежда на Господа Бога его"… Но как же вот это второе может осуществиться без первого? Как, не будучи Сам Человеком такой Бог может реально помочь?! И, между тем, весь Ветхий Завет изобилует примерами такой Его помощи, причём, данной материально и в чувстве. Но это значит лишь то, что Он Сам где-то, как-то… принял плоть!… Ибо представим себе всё тот же самый "луч от идеи", о котором мы говорили в 1Уе: хотя сам-то он и нематериален, но в точке соприкосновения с материей "мира сего" материализуется (чтобы ей как-то двигать, что, в случае Бога, означало бы: совершать чудеса…). Но: если даже когда-то и где-то, чтобы сотворить какое-то чудо, Господь Бог принял на себя плоть хотя бы в самом своём минимуме (например, представ в виде всё того же "луча", или "лучистых энергий"…), то почему бы Ему не принять её также во всём своём максимуме, и стать человеком (ведь, для Творца это всё ТО ЖЕ)… (Хотя, не всё то же для нас), ибо, согласно библейского учения, человек– это мера всей твари, концентрированный и выразительный сгусток её, в котором все её линии сходятся, и от чего в ней остальное только лишь производное. И потому всё остальное неизменно предполагает его, для него только лишь сотворено, и к нему направляется: ведь, ни о чём больше не сказано, что это "образ Божий и Его подобие"… А стало быть, малейшее воплощение Бога (со всей необходимостью мысли нами здесь выведенное), со всей необходимость диалектической мысли предполагает и ЧЕЛОВЕКА. И всё те же примеры Божьего действия, в Ветхом Завете нам данные, представляют в самой своей сущности лишь слабое отражение того, что Бог когда-то и где-то стал человеком, о Котором, собственно, в поэтических предчувствованиях самих ветхозаветных пророков указано, что мир ожидает Мессию, Христа… Таким образом, весь Ветхий Завет мельчайшей подробностью своей (а вспомним всё то, что мы говорили о внимании поэта к частностям) указывает нам на Христа и предполагает Его, если только вслушиваться в него поэтически (или, как мы укажем в дальнейшем, софийно)

.

со стр. 59

Равным образом и наоборот: идея, раскрывшаяся в этом цветке – и есть эта личность. Таково, если угодно, ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ… Просто идея, пребывающая где-то абстрактно "на небесах" – не есть ещё личность. Тем более не является какой-либо личностью безпорядочно просто текущий поток разных чувств. Но то, что удалось вынести из всех этих чувств, сделав "звездою на небесах" – я является личностью. Также – и что удалось вынести из идеи, воплотив её в чувстве – таком, что глядя на чувство одно, можно постигнуть идею саму – является личностью. Ведь, это чувство прозрачно к идее, её как-бы лик… В нём она выразилась именно личностно, т.е. сразу и вся. И потому личность – неуничтожима… Это – такое чувство, которое является сразу идеей, или такая идея, которая является сразу и чувством. За счёт идеи, чувство держится и обороняется от всевозможных стихий, так что они не смеют проникнуть в него, и оно остаётся всегда в себе целостно. За счёт же чувства, идея всесильна, ибо может внедряться в любой безпорядочный поток чувств, текущий без цели и смысла, дабы свести его к своему единому лику. Именно такова роль личности в христианстве в деле преображения стихий. И именно так выносится зерно за зерном вся эта личность из этих стихий. При этом, из двух предложенных только что нами путей утверждения личности выбирается тот, который наиболее этому делу содействует; по выражению всё того же Серафима Саровского (в начале вычеркнутом, было цензурой, а после же – восстановленному). "Это как при торговле: что больше приносит барыш, тем и торгуй" (откуда, в частности, происходит всё то же самое его выражение о "стяжании Духа Святого", если, к примеру, какой-нибудь человек уже имеет природную склонность к познанию идей по моменту течения чувства, то вот так и нужно её развивать, но только лишь устремляясь к идее Христа (собственно, так уже им, очевидно, и познанной), преображая себя и все эти чувства в стремлении понять, куда же они ведут окончательно, и остерегаясь соблазнов "утяжелённых" идей (1ФФ). Если же кто имеет более склонность к познанию идей по методу инженерному, а все эти чувства– лишь как "сухая трава", скрывающая в себе одни только соблазны, в которых и не разглядеть ничего положительного, то вот так и лучше ему– все эти чувства отбросить,но, вооружившись идеей Христа, "колоть по всем сторонам копьём и мечем, ни на что не взирая" (1в), избрав монашеский путь, но только не забывая, что целью смерти для всякого семени является лишь распускание – чтобы не вышло соблазна Вообще же такая разность путей и объясняется той стороной, куда человек отклоняется. Ведь, Божия истина не умещается в мире, и распадается, сразу же при вхождении в него, на враждующее противоречие. Вернее, это лишь человек не может сразу её охватить целиком, и при попытке в себя её уместить склоняется на какую-то сторону (в частности же, сторону "сведения к идее" или сторону "распускания чувства"). И вот, эту сторону своего отклонения нужно лишь развивать, пытаясь таким образом открыть в себе и другую. На первый взгляд, это покажется странным: ведь, не следовало ли бы её чем-нибудь только лишь ограничить, чтобы дать место другой, и таким образом хоть как-то уравновеситься?! Однако, здесь всё дело в том, что обе из этих сторон суть части Божественной истины, и зачем какую-либо из них нам в том ограничивать? – Напротив тому, если это действительно так, то при динамическом усилении одной стороны произойдёт именно то, что мы говорили о "восстановлении идеи по моменту потока", именно же: через идею (в которой они обе и сразу), появится так же другая. (Да не смутит такая "трёхэтажная комбинация": речь идёт об идее, в свою очередь, познания идеи методом "сведения к идее" и методом "развития частностей", в которой они единятся, и порождают, в свою очередь, два метода познания этой идеи, о методе "развития частностей" познания которой мы здесь и говорим.). При "скоростном усилении" одной стороны – "проиндуцируется" и другая. Ведь, кроме всего остального, здесь даже для этой, одной стороны нет больше места, и поэтому любое развитие её может проистекать лишь только за счёт дополнительного проникновения в идею. Но это и значит, что рядом с этой одной из сторон пойдёт параллельно так же и другая (они, ведь, в идее едины!), а если бы мы её, напротив тому, ограничили, то всё бы снова упёрлось в один голый идол Так открывается принципиально иной, христианский образ действия в мире. Он заключается в том, чтобы позволить одной стороне развиваться, как она того хочет, однако, употребить этот участок пути для творческого извлечения ей параллельно также другой, и получения в результате желаемого. Именно в этом отражены евангельские высказывания: "Не противься злому" и "если тебя ударили по одной щеке, подставь также другую" (т.е. "подставь ещё раз") или же даже – определённая ассоциация с этим прослеживается в том, как Кутузов сдал Наполеону Москву с целью дальнейшей победы. Ибо в любом другом случае мы бы произвели попросту столкновение сторон, где бы они, не в состоянии всё равно полностью уместиться на данном пространстве (где уж там, если даже для одной стороны не хватает!), стали бы "резаться" друг против друга. А к тому же, ведь, перед нами окончательная задача– уместить две стороны полностью! И вот, держа это в уме, мы лишь развиваем одну, дабы вобрать и другую, уже в самом начале имея расчет на победу Вот это стремление совместить в мире этом несовместимое, чтобы "объять необъятное", и такой "странный метод" при том – отображены на иконе, когда мы видим на ней, например, какое-то здание, изображённое с трёх сразу сторон" (плюс крыша) – в приёме, известном как ОБРАТНАЯ ПЕРСПЕКТИВА, когда линии, уходящие к горизонту, не сходятся, но напротив – расходятся, поскольку именно так выглядит общий метод искусства "преувеличения частностей" для человека, чьё видение мира исполнено Духом Святым, или, тем более, к Нему лишь стремлением

Со стр. 61 ФЧ

Идя по какой-то одной стороне разбираемого здесь нами противоречия, тогда он пытается охватить так же другую, или хотя бы в неё заглянуть: "А что там, за водоразделом" – отчего мы и видим, скажем, у здания не одну, а сразу две торцевых стороны; либо у человека – обе щеки, изображённые почти что как в профиль ("развёрнутый" лоб, и для полного разворота не хватает только затылка). Тем выражается общее стремление христианина, которое, усиленное подобным приёмом художника, несложно прочесть: ИСПОЛНИТЬСЯ ДУХА СВЯТОГО, когда открываются тайны и скрытности мира, и от пребывающих на какой-то одной стороне разделяющего мира линией ненависти противоречия – не утаена сторона также другая, и мы в неё можем войти, дабы проникнуться личными чувствами того человека, который, силою мировых обстоятельств, вынужден пребывать на той стороне баррикады, и воспринять все его беды и радости как свои собственные (что, в общем, и значит: любовь, и в приложении к данному случаю служит лишь исполнению слова Спасителя: "Любите врагов ваших"). А это уже в самом своём корне разнится с всё тем же методом, применяемом в языческих, или просто мирских произведениях искусства. Ибо все вещи на них представлены, прежде всего, в свете ПРЯМОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ (т.е. когда всё же линии, устремлённые к линии горизонта, сходятся). И вот – чтО это значит? Каков будет мистический смысл прямой перспективы, если мы будем исследовать этот приём с т.зр. всё того же "момента течения"? К какой идее всё это течёт? (Заметим в скобках, что пока мы исследуем сам фон мировых произведений искусства, не вдаваясь в другие детали, изображённые на полотне). Прежде всего нам могут сказать, что подобная перспектива (т.е. когда линии, при удалении, сходятся) отображает объективное положение вещей. Но, ГОСПОДИ, где это видано, чтобы, например, рельсы сходились?! Какому-нибудь машинисту электровоза такое привидится лишь разве в кошмарном сне А ещё кому это видится? – Вот это и видится лишь человеку, погружённому только в субъект себя самого, и желающему весь мир созерцать лишь со своей точки зрения! Вы можете обшарить все железнодорожные пути с рулеткой и лупой, чтобы придти к заключению, что, объективно рельсы нигде вместе не сходятся А потому это – лишь только иллюзия больного воображения, не имеющая себе объективного подтверждения, к тому же, усиленная средствами искусства. В таком отношении, полезно было бы дать для сравнения какую-нибудь схему, где линии идут ровно и прямо на всём протяжении пути, или же попросту – детский рисунок, на котором перспектива отсутствует. Ведь, какая-то здравая логика человеческого естества нам подсказывает, что на самом-то деле нет никакой перспективы – вот почему этому надо искусственно даже учить Если же этому учат искусственно, то стало быть, в этом сокрыта какая-либо идея идеологического плана, выражению которой произведение искусства должно лишь служить Причём, это– какая-то идея околорелигиозная, свойственная именно нашему времени, поскольку в рисунках других исторических эр, прямой перспективы нет и в помине. И действительно: такое бы никому не могло придти даже в голову, ведь, в действительности предметы не уменьшаются при удалении и не увеличиваются при их приближении, и вообще – мир не свёрнут "в кулёк" к наблюдателю, но в основе своей равномерен, и в таком отношении всё те же наскальные росписи намного ближе к такой объективной реальности, чем нежели даже шедевры из Эрмитажа Так – что за идея течёт в прямой перспективе? – Вот это и есть идея надменного субъективизма, в которой каждый кричит со своей колокольни: "Только так, и никак иначе!", в которой каждый всё только "гребёт" лишь под себя, да ещё без тени зазрения называет это "объективизмом"! "Но ведь, так говорят наши чувства (и в частности, зрение)" – могут нам возразить. – Вот это и есть только чувства, взятые по одному только материальному плану вещей, оторванному от духа и даже разума (а ведь, проникнуть разумом в то, что на сАмом-то деле рельсы не сходятся – не представляет большого труда). Ибо материи самой по себе, взятой отдельно всего остального, свойственно свёртывание (или же расползание – что то же, смотря откуда смотреть), и хотя объективно этого не происходит (ведь, конца света пока, вроде, нет), орган чувства, предоставленный одному только плану её, неизменно склоняется к видению мира таким, каким его представляют центростремительные силы её, где "Центром" такого "сворачивания" готов уже сделаться каждый отдельный субъект Чтобы исправить такую картину (и расправить материю), органу чувства следует находиться в контакте не только с материей, но также и разумом, употребив его как своего рода прослойку между собой и материей. Такое видение мира будет уже соответствовать объективному положению вещей, поскольку и весь этот мир поддерживается в дОлжном своём состоянии, видимо, разумом (имеется в виду противоположная материальной составляющей мира смысловая и идеальная его сторона). Именно это и постигает наука (где данные органов чувств, находящихся в непосредственном контакте с материей, используются лишь как "сырой материал" для составления картины, видимой только в уме (т.е. идеальной картины). Однако, при том возникает одна неувязка. Ибо теперь исчезает СУБЪЕКТ, который бы оказался способным личностно это всё воспринять. Получается так, что объективная эта реальность, (насколько бы объективной она ни была) существует ни для кого Ведь, охватить взором "здание науки" никто из нас не в состоянии; если же мы будем выхватывать из цельного свода её отдельные области, то делать это будем опять – субъективно, где в силу неравномерного нами владения даже какой-то одной областью знания, наше её восприятие приобретает черты перспективы; да и сама вся наука ведает мир лишь только отчасти, что уже окончательно нас приближает к пониманию того, как "объективное" обращается в "субъективное" и наоборот).

со стр. 63.

Между тем, как ИСТИНА не такова. Истина предполагает такой "объект", который воспринять может субъект, или такой субъект, который воспринимает лишь объективное. ИСТИНА есть субъекто-объект – вот что необходимо сказать. Истинно есть только то, что объемлет эти две категории вместе и сразу, поскольку в любом другом случае, пользуясь тенью существующих между ними потёмок, они начинают скрываться одна за другой, и одна из-за другой по очереди выходят, что приводит к их полной взаимооборачиваемости, а вот ИСТИНЫ здесь не видать Истинно было бы то, когда бы субъект, сознающий себя (как субъект) и уверенный в том, сумел воспринять объективное, которое бы в него вошло, сформировав таким образом личность… Ибо, в свою очередь, "личностью" называем мы то, когда субъект делает прорыв в объективное и утверждается в нём, но утверждается именно личностно (т.е. не отменяя себя, как субъект, а не так, как это бывает в науке). Вот почему на иконе, когда субъект пытается охватить всё ту же научную истину личностно, т.е. когда он стремится увидеть один и тот же предмет одновременно со всеразличных сторон, перспектива делается обратной… Ибо это есть всё – не отмена субъективного взгляда на вещи, но стремление его сделать также и объективным, объяв одну и ту же вещь сразу со всеразличных сторон – и вот то, в какой мере это всё данной личности удалось, и отображает икона. Ибо объять её полностью – т.е., когда бы субъект присутствовал в каждой точке объекта – означало бы вездесущие… Тогда как "святые Божие человеки" в меру лишь вездесущи. Вот это их качество и отображает икона, делая, таким образом, начатки Божьего вездесущия доступными так же для нас (в то время как полностью Вездесущий – и не изобразим). При этом субъект как-бы пытается потесниться в себе, оставив всё место только лишь объективному (отчего и перспектива-то даже переворачивается), выражая самым христианскую идею смирения… Но поскольку он это делает личностно и по-христиански (а не так, как это делает, например, человек, раболепствующий перед тоталитарной системой), то над ним исполняется слово Евангелия: "Унижающий себя да будет возвышен". Поэтому-то, с другой стороны разбираемой нами здесь диалектики, икона и не соответствует только лишь "объективному" положению вещей именно потому, что личность не может никак примирить себя с тем, что представляют собой эти вещи всего только лишь "объективно", но неискоренимо стремится к преображению вещей в животворящем и творческом духе (чтобы также они стали личность, под стать ей самой). Вот почему вещи все на иконе, кроме того, также вытянуты к этой преображающей цели, а, например, всё те же здания как-бы "играют" от радости (В этой связи было бы хорошо привести одну из поэтических строк Б. Гребенщикова: "И тени домов ложились под ноги, узнав тебя": ведь, с одной стороны, тени точно ложились. А. скажем, не "расступались", что в точности отображает именно объективное положение вещей – как они и без того уже есть – в отличие от всяческих субъективных иллюзий; тогда как с другой стороны, во всё это вносится весьма несомненное личностное начало). Такова, в самых общих чертах, характеристика одного только фона, на котором изображаются произведения культуры мирской и религиозной, с соответствующим различием в мировосприятии, что служит линией водораздела того, куда в дальнейшем итоге это всё направляется О более же мелких "подробностях на полотне" мы уже здесь говорили достаточно. Укажем лишь в заключение на Богородицу с непомерно расширенными зрачками, обращёнными внутрь, и всё ту же древнегреческую статую, лишённую совершенно зрачков (1дд), чтобы в окончательной силе прочувствовать всю эту диаметральную разность культур (и, самое главное, их направления). Ведь, слово "культура" происходит от "культ", и отображает в конечном итоге всё то, чему поклоняются. И если Предмет христианского поклонения предполагает лишь только развитие личностных частностей – ведь, чем только больше разноплановых личностей сумеет сплотить в себе Его единая Церковь, тем только лучше для прославления идеи Его – будучи, очевидно, Самим Творцом – Богом, то предмет поклонения языческого стремится, напротив, к всеобщей унификации: дабы только "не разбежалась" какая-то частность от единого "центра сворачивания материи", которым является он, будучи, очевидно, не Богом, а кем-то иным Мы, конечно же, не хотим здесь сказать, что всё мирское искусство "поклоняется Диаволу", но важно понять, что на арене его, как, впрочем, и на арене всего этого "мира сего", происходит борьба между Первым жизнеорганизующим Центром и вторым. Так, в частности, ни одно практически произведение, касающееся христианства или трактовки Христа, не обходится без нарушения "прямой перспективы" в том самом месте, котором стоит Сам Христос, или находится какой-то в чрезвычайной степени "идееносный" для христианства предмет, за что во всякой художественной школе поставили бы, наверное, двойку. Такова уж глубинная сущность двух этих идей, малейшее понимание которой заставляет для своего выражения нарушать все общепринятые законы и нормы Что, в окончательном своём протяжении, означает лишь то, что чем только больше разноплановых и развёрнутых личностей вырастит Церковь под покровом своим, тем только больше всё это прославит идею Творца, поскольку позволит ей охватить наибольшее количество творческих частностей, равным образом как и наоборот: чем, лучше славить Творца по огромному количеству разноплановых и многорадужных частностей, рассеянных Им по природе, люди "мира сего" почему-то всё это не видят, но напротив тому, усматривают во всём этом "признаки несовершенства" (1дд), предпочитая уткнуться в рассмотренные здесь нами "МАНЕКЕНЫ", "КОПИЛКИ" и "ИДОЛЫ", т.е. всё то, с чего мы только лишь начинали раскрытие христианской идеи, приведя в пример "кошку". Подобно тому, христианская Церковь должна охватить значением своим всю тварь, для окончательного своего прославления, как ЛИЧНОСТЬ, состоя из сообщества личностей.

1Ч. При этом, КАК ЛИЧНОСТЬ, утверждаются лишь только те элементы из чувства, которые "отложились в идее" при ПЕРВОЙ ВСТРЕЧЕ её, т.е. вся та "оболочка из плоти", в которой эта идея впервые себя нам явила, и через которую проистекало перво-девственное наше вхождение в идею, познание её. Ибо лишь только тогда осуществлялась вся та прозрачность между идеей и чувством, о которой мы здесь говорили. Кроме как в этом единственном чувстве, нам эта идея была тогда неизвестна вообще и никак, и потому в этом чувстве сосредоточилось всё наше познание её. Жажда познания сковывала идею и чувство, так что они были вполне неотрывны. Ведь, без этого чувства, для нас этой идеи попросту не было бы, а в этом чувстве она открыла нам самую сущность свою. "Сущностью" – то и называем мы здесь ТО, ЧТО может уже именоваться "идеей", ибо является ею по существу, и если мы говорим, что мы раньше идеи не знали, а теперь, вот, "познали", то это и значит, что мы открыли самую сущность её. И потому эта сущность, с другой стороны, прорываясь в познании, прошивает весь этот слепок из чувства как будто искрой, с собою его слитно спаривает, делая идею от чувства практически неотличимой. Идея – и есть всё то же чувство, а чувство – всё та же идея, если, конечно, через него нам далось впервые познать эту идею по существу. Чувство приобретает все свойства идеи, а идея – все свойства чувства, так что материальное и плотяное его становится в то же время безплотным. И потому, подобный оплавленный слепок из чувства энергиями прошедшей через него Сущности есть в прямом смысле слова святыня… Никогда больше в жизни такого ясного прохождения этой идеи сквозь чувство не повторится, ибо любое другое познание её не будет уже больше являться существенным, но будет служить более-менее малосущественным лишь дополнением к такой уже познанной Сущности. Всё это будет в себе содержать довольно существенный элемент повторения, когда сущность его содержимого, по общей идее, уже нам знакОма, и нудно-муторные её повторения уже не содержат в себе ничего, в существе своём, нового Вот это и есть вся та опасность появления идола, ибо именно так поступил человек из 1г, когда свёл все эти повторения из чувств к "общей идее" по методу "среднего арифметического" "Но, ведь, Сущность же не такова!!!" – хочется здесь закричать после всего вышесказанного о христианстве. – В том-то и дело, что именно такова самая её формальная и общая часть, которая повторяется при каждом отдельном проявлении её и личной встрече, и которая нам сначала была, вместе со всем остальным, незнакома, а теперь, вот, знакома, и потому заставляет немалосущественную часть внимания отвлечь на что-то другое, в том числе и от всего остального, что в этой Сущности есть. Внимание несконцентрировано; идея не может увлечь его всё – по причине этой её повторяющейся, ставшей для нас "идольской", части – в ней очерчивается как-будто "квадрат", который в случае поэтического познания надо целенаправленно обходить, такого массивного "истукана", не замечая, а вот, зато замечая "тонкую ауру", светящуюся вокруг него Между тем, как в начале, подобною "аурой" было практически всё, и даже в центре такого "квадрата" струились и токи, захватывающие всё наше внимание непознанностью своей, и потому уводящие в самую сокровенную сущность идеи Если же хотя бы что-нибудь из идеи уже нами познано, то эта часть от внимания захвачена чем-то другим, и стало быть, мы уже больше не можем войти в самую Сущность идеи, как это дОлжно, проникнув в неё силой внимания во всей своей остроте; внимание наше рассредоточено и притуплено, и глубина такого проникновения будет знать свой предел… А значит, что кроме того,всё наше внимание могут при том захватить какие-то чуждые силы из разряда более низких и "утяжелённых" идей, "подставив себя" под идею, заставив нас вместо неё познавать самих же себя, что в случае недостаточно глубокой укоренённости познания в идее всегда неизбежно, когда саму эту "точку приложения" внимания подхватывают какие-то другие ветра, значительно более поверхностные с т.зр. корня идеи, чем эта идея сама Укоренён же наш взор в самом недре идеи бывает лишь только тогда, когда в ней ничего нет знакомого, и наше внимание ничего не должно "обходить", будучи всецелостно поглощено лишь только этим, что и представляет собой залог целомудрия в восприятии идей* Вот это и есть моменты детской невинности и чистоты, когда, с одной стороны, на "оке идеи" нет никаких человеческих "наслоений", отставленных от предыдущих попыток познания, тогда как с другой стороны – попросту не существует всех тех демонических и подлых идей, способных "совлечь" Но весь мир предстаёт в первозданной своей чистоте, и вся человеческая натура трепещет в заворожённости чудом, не смея и глазом моргнуть, не говоря уже вовсе о том, чтобы внимание её отвлекало хоть что-то другое Ведь, кроме Божией твари, ничего больше нет, причём, в перво-зданной идее её, существовавшей ещё, ПРЕЖДЕ ВСЯКОГО БЫТИЯ в пред-вечностном лоне, в само сокровенное недро которого мы и осуществляем вхождение И потому столь сильно во всякой плоти, которую мы видим впервые, пред-ощущение безплотного, отчего мы и останавливаемся перед ней в изумлении с выкриком: "Господи!", ибо – не тварь здесь уже перед нами, а произведение Творца Именно таковым и является детское видение мира, когда всё на свете впервые: и первый луч солнца, и снег за окном, и просто растущее дерево, т.е. всё то, мимо чего взрослый человек обычно проходит просто как "манекенов" Но если бы показали ребёнку "волну" (1б), то он вряд-ли увидел бы в ней "манекен", как это бы сделал всякий "разумный философ" (1бб), но даже в самом "манекене" его детскому девственному взору представилось бы нечто от создания мира непостижимое, чего взрослому человеку и не сказать00 При этом могут нам возразить, что таково же и видение мира животного, которому тоже – "не рассказать" всё то, что оно видит, но не потому, что здесь протекает "что-то Божественное", а потому просто, что здесь не о чем говорить И вот тут мы должны всею силою подчеркнуть между ними всю разницу. Животное созерцает слепой поток чувства, и кроме лишь чувства и плоти ничего в нём не видит (оттого-то оно и не может "сказать", что не может во всём этом связаться с идеей). В то время как человек сотворён "ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ БОЖИЮ", причём, любой человек, включая ребёнка, и "фиксация чувства идеей" в нём действует автоматически; сказать же он это не может лишь по причине неизреченности, поскольку всё то, что он видит, даже превыше идей, и, очевидно, уходит в Творца (тогда как идеи всё-таки тварны) Поэтому-то животное, имея всё остальное также, как и у человека, никогда не может стать личностью, в то время как человек (имея всё остальное так же, как у животного) призван ей стать. При этом, из вышесказанного есть смысл утверждать, что лишь только момент первой встречи идеи формирует в нём личность* (*Такая его целостность – и есть залог личности. В подобных моментах и формируется личность).

Вот это и есть все те моменты из жизни, в которых ему удалось что-то достичь, что-то понять или чем-либо стать, о которых мы говорили в 1хх, что они берутся в "основания" и "вехи" святыни Но святыня-то – чувство… Вот этот твёрдо-оплавленный слиток из чувства в его пронизанности идеей, вошедший в качестве кирпича основания в человеческой личности – и есть такая святыня. И мы её носим в себе, она в нас заложена, тогда как с другой стороны – это в ней лишь заложено то, чем этой личности надлежит стать в идее на протяжении всей своей жизни. И мы к ней возвращаемся снова и снова, дабы проверить себя: тем ли мы в этой идее становимся?, поскольку никакого другого источника достоверного знания об этой идее у нас больше нет, ибо момент такого явственного пересечения идеи и чувства никогда больше не повторится Но как же мы можем его повторить для того, чтобы хоть как-то осуществить всё то, о чём только что говорили? – Вот этому делу и служат все те "святыни" второго порядка, явившиеся свидетелями всех этих чувств, и потому к ним в достаточной мере причастны. Ведь, именно в их окружении мы проходили в сознании всю ту перво-девственную целину непознанного никак бытия и совершенно нового чувства, в котором явилась идея, и потому безконечно для нас доброго в плане дальнейшего её постижения. Ведь, то, что играло в перво-девственных складках его, надлежит нам теперь на протяжении всей своей жизни раскладывать, разворачивая идею, доходя до вершины её осознания, чего сделать в младенческом возрасте никак не могли Но, тем не менее, то, что нам в конечном итоге лишь надлежит осознать, или чем надлежит только стать, уже в нём исходно заложено, и кроме как через чувство, мы не можем к тому приступить. Вот почему – ОГРОМНУЮ ВАЖНОСТЬ ИМЕЕТ ВСЁ ТО, в каком окружении протекала встреча идеи, через какие жизненные чувства она пробивалась, а значит, какие из чувств вошли в этот оплавленный "слепок из чувства", на который она наложилась, что в случае всё того же ребёнка означает проблему его воспитания. При этом действуют две составляющие: чувства, порождаемые самой же идеей, и потому от нас не зависящие, и, собственно, то, на чём эти чувства овеществляются, т.е. всё то материально-чувственное окружение, о котором мы говорили. Вот почему даже в самых обычных вещах и порождаемых ими чувствах ребёнок видит мистическое. Видит его также философ или поэт в момент первой встречи идеи. Вот это и значит, что в эти моменты закладывается и формируется личность (можно сказать даже: творится Творцом). А более в жизни такие моменты неповторимы, и единственный выбор, какой мы имеем – быть верным тому, что в эти моменты заложено. Ведь, чувства неповторимы, и лишь только все материальные эти предметы могут их нам напомнить. Ведь, чувство – это и есть то, что сложилось под действием данного стечения обстоятельств, на повторение которого во всей своей точности надеяться вряд-ли приходится. Но даже и если оно повторится, то всякое новое чувство, пусть даже и в чрезвычайности близкое к этому, будет уже означать совершенно не то, но будет подмена и идол, поскольку не будет в себе содержать всей той глубины, в себя уносящей буквально до безконечности, ибо она обуславливается не только лишь материальной своей составляющей, но – идеальной, вступившей с той первой в такой взаимопрозрачный вид синтеза Получается так, что чувство отслаивается от идеи и существует уже просто как чувство, когда каждое новое повторение идеи растачивает и развращает своею пОзнанной частью всё наше внимание к нему в своём цело-МУДРИИ (а ведь, идея, в каком-либо чувстве может быть познана лишь только вниманием: иначе к чему в нём "внимать"?), пока, наконец, фило-СОФИЯ не заявит нам то, что эту идею лучше всего постигать – и "вовсе без чувства", отколов и её от него (оттого, очевидно, что все эти раз~вращённые чувства оказались настолько уж лживы). При этом есть смысл утверждать, что истинное любо-МУДРИЕ (т.е. фило-СОФИЯ) и есть цело– МУДРИЕ, как единственно верный метод личностного познания идей. Лишь только в первой встрече её заложено то, что мы об этой идее вообще только можем познать, и никакими другими средствами мы об этой идее не можем познать ничего, хоть сколько-нибудь существенное. Далее следуют одни только соблазны и обольщения, за которыми порой и не видится то, каким был назначен путь И потому есть единственный смысл возвращения к этому слепку девственно– чистого чувства, чтобы очиститься. И вот тут, очередной уже раз, приобретает огромнейшее значение всё то, при каких внешних условиях эта внутренняя мистическая встреча проистекала (что в случае "малого чада" сводится, опять же, к проблеме его воспитания), ибо от этого напрямую зависит всё то, насколько успешно мы можем всё это сделать. ВОТ ЧТО должно быть ориентиром всякого "воспитания" и всякого "обучения", а не что-то иное

со стр. 68

Ведь, учит-ся человек только сам, в то время как личность закладывает в него ТОЛЬКО ТВОРЕЦ (исходя из Евангелия, это и есть тот "талант", который Он каждому дал), и всё то единственное, что можем сделать мы, люди – обеспечить наиболее соответствующие тому внешностные условия, чтобы этот момент постижения чего-то и становления чем-то – момент личной встречи – сопутствовал человеку на протяжении всей его жизни наиболее ярким и запоминающимся образом, чтобы вся его жизнь была буквально обставлена такими святынями, вносящими на каждом шагу свой новый вклад в постижение его. Раньше, такими святынями и были храмы. Первое впечатление храма – всё те "ангелочки", летающие между иконами – и сопутствовало человека всю жизнь, и лишь только для нового вникновения в оное он в этот храм приходил. (Новое, революционное понимание чего-либо в личностной этой идее, данной каждому нам от Творца – и есть всё то же самое "умножение талантов", исходя из Евангелия). А кроме того, таким Божьим храмом и служит природа. Ибо различные явления её постоянно напоминают все те места, где в нашей жизни происходило первое постижение чего-то существенного от бытия. Вот почему – оставить "милую Родину", наполненную святынями, бывает так сложно Так где же происходит это первое познание бытия у человека сейчас? – Как правило, вдалеке от природы, и ещё дальше от храма, где за какими-нибудь школьными партами постигают "закон Ома!"… Но даже и тут – "учителя" и "воспитатели" совершенно не понимают того, что вся сила познания сосредоточена лишь в первом моменте прозрения к такому закону, в который, собственно, и произошло постижение его, всю силу которого в любом последующем из случаев можно лишь почерпнуть. Не из такого источника требуют здесь черпать силу познания, но – из "зубрения", когда, воздействуя на человека разными психологическими приёмами, достигают того, чтобы человек этот на какое-то время внешностно соответствовал "требованиям закона", а уж до того, познал ли он закон этот по сути – т.е. как он существует в природе – кому какое же дело? Если даже человек каким-либо чудом его так познал, то это никем здесь не контролируется и не оценивается, когда какой-нибудь "зубрила закона" получает пятёрку, а познавший его по существу (т.е., став уже, в сущности, пророком закона) – двойку, ибо он так не соответствует какому-то внешнему требованию И поскольку никто здесь целенаправленно к "прозрению закона" не подготавливает, и момент этот нигде не учитывается, то он происходит стихийно, при совершенно случайном стечении обстоятельств (например, когда человек решал задачу по физике и смотрел при этом в окно), но как бы то ни было – "Пути Господни неисповедимы", и "Дух дышит, где хочет " Нам же лишь остаётся сказать, что всё то, что можно познать из идеи, заложено в первой встрече её, и ничего больше существенного об этой идее невозможно познать. Поэтому есть единственный смысл запечатления такого момента с целью к нему возвращения для очищения себя. Так, к примеру, художник или поэт, прозрев в какую-либо идею, делает тут же набросок, чтобы от этой истины в дальнейшем не совратиться. О том же, насколько вообще можно совратиться в дальнейшем с прямого пути, показывает такая вещь, как любовь… Небезызвестны моменты первой любви, когда в душе человека дышит, как это кажется, сама душа бытия Но как же мы их впоследствии извращаем, когда подменяем явленную во всём этом идею – одной из разряда более низлежащих и, быть может, самых "утяжелённых" идей И вот, когда посредине такого, в душе что-то вновь вызовет воспоминания первой любви, то так становится горько, противно и стыдно, когда душу охватывает весь этот ужас иудиного предательства явленных на заре нашей жизни начал вечной Божественной женственности, как цело-МУДРЕННОГО познания идей в Софии, Премудрости Божией, нежная песня которой тогда и была в нас слышна А значит, с гораздо бОльшею силою всё это надо перенести на идеи религиозные. Лишь только первый момент зарождения религий таит в себе основы истинного познания их, а не что-то иное. И потому к такому моменту каждый раз возвращаются в священных писаниях и на богослужении, как особому роду святыни. Ведь, всё дальнейшее, что только было после него, есть искажение и ересь "Как изначально уверовали, в том и держитесь" – пишет Апостол; "и если бы даже Ангел с неба стал вам преподносить какое-либо иное благовествование – не верьте " Как правило, богословы объясняют такое высказывание Апостола стремлением его утвердить православие против враждующих ересей (т.е., как с его слов все это приняли, в том и надо держаться). Однако, весь его смысл во всей своей широте лежит значительно глубже. Ибо православие в том только и состоит, чтобы момент апостольской проповеди соответствовал моменту личной мистической встречи на пути духовного опыта. И вот, как только приняли веру в этот момент – так в ней и надо держаться. Здесь момент зарождения вообще всей религии соответствует моменту зарождения личностной веры в душе отдельного верующего, и он чтит его как святыню. Ибо всё существенное, необходимое для принятия религии, в нём уже дано, а все последующие религиозные книги и упражнения лишь разъясняют его, отчего и говорится, что без момента уверования, всё это невозможно постичь Ибо христианство – оно таково, что иначе как с помощью такой своей личной святыни, все эти другие святыни и не постигаются В такие моменты обращается к сердцу Сам Бог. И хотя всё тот же Бог обращается не к одним христианам, но и всем прочим, не все сохраняют свою верность подобным моментам во всём до конца, что, в общем, и есть право~славие.

1ЧЧ. Всё это подводит нас к пониманию того, почему как личность, Христос на протяжении истории приходит один только раз Ибо в таком единственно-личностном Его пришествии содержится уже всё существенно-необходимое, чтобы Его познать также и в вечностном свете. А потому если и будет Ему что-то подобно по по одному из мало-существенных и внешностных своих проявлений, то внутри это будет нехрист или антихрист, как и утверждает христианская вера в отношении всякого "повторения" Ибо такой Христос, как Он есть, мог придти лишь только тогда, когда Его совершенно не ждали, и, что самое главное, каким Его совершенно не ждали, как, впрочем, и положенное по христианству Второе Его пришествие будет для всех полною неожиданностью. Если же человек начнёт "вычислять": "там" Христос или "здесь", то, значит, основная часть его внимания его прикована чем-то другим, и не для "Бога-Христа" Христос ему нужен, а для чего-то другого Поэтому-то и говорится в Писании: "Если скажут вам: здесь Христос, или там – то не ходите и не гоняйтесь " К чему такое расточение внимания?! Ведь, христианство движимо пафосом единственной встречи, к которой должно быть приковано внимание всех времён и народов. И потому, как эта встреча мистична, то и понять нам о том, что она состоялась, возможно лишь после её совершения Тогда-то "Воззрят на Пронзённого ими ". И если внимание всех к Нему будет при этом приковано, то Он сможет для всех послужить Источником невиданной силы, поскольку такое прозрение начнёт достигать Самого Божества, Которое, со Своей стороны, всегда видит нас, но чтобы видеть Которое, мы, со своей стороны, нуждаемся в личностной встрече, произошедшей впервые. Тогда-то наш взор попадёт в самую точку, и плоти откроется Бог Ведь, кто мог ожидать, что Христос придёт не как Царь, а как раб, и, к тому же, что в этом единственном Человеке нам явится Сам Господь Бог?! Чтобы всё это вместить и принять, нужно действительно переродиться. Ведь, мы уже достаточно говорили в 1ХХ, как ветхозаветная вера воспитывала человека в том духе, что Бог – это не человек, а человек – это не Бог И вот, здесь очень важно понять то, что именно за "общую идею" о том, что "человеком может быть Бог", Христа фарисеи распяли. Ещё согласиться на том, что "в одной этой человеческой Личности к нам пришёл Бог" (особенно глядя на все Его чудеса), для фарисеев не составляло труда. Но в том-то и дело, что так оказался бы повреждён сам этот принцип, что "Бог не как человек", в самой его общей идее, которая и являлась предметом веры для фарисеев. То есть, как видим, идолопоклонство не обязательно предполагает материальные истуканы, но ПРЕЖДЕ ВСЕГО ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В СФЕРЕ ИДЕЙ. И вот, основная борьба, которая проистекала между фарисеями и Христом, была борьбою Единственной Личности и Общей Идеи. Во что больше поверят?; чья больше возьмёт?! Уверовать Личности означало бы вступить в вопиющее противоречие этой идее; поверить идее означало бы вступить в вопиющее противоречие Личности, краткое изложение которого мы и читаем на страницах Евангелия. Более же пространное его изложение мы видим здесь, в "Философии чувства", ибо проблема, как видим, не нова, но стара, как самый этот языческий мир И вот, с целью с ним столкновения приходит Христос, что вовсе не выглядит как "столкновение" для Него Самого. Ибо мы уже многократно здесь видели, что Личность-то заключается в этой идее, а такого явления, как "общей идеи" – и вообще-то не существует, но существуют лишь верные или неверные способы этой идеи познания. Лукавство же в том состоит, чтобы остановиться именно на неверном, когда он сам упирается в верный Отсюда – и всё столкновение, и всё это "противоречие", о котором мы здесь говорим. А то, что это не противоречие для Христа, подтверждают слова: "Не нарушить пришёл Я Закон, но исполнить". Вот это и значит, что Он пребывает во всё той же идее, но не формально, а личностно. Но как же, для мира, всё это может предстать личностно, а не формально? – Для этого и необходимо качество первой встречи её. Но, чтобы эта встреча произошла, нужно уже как-то к ней быть готовым, нужно уже, несмотря на всю "неожиданную нежданность" её, как-то знать: ЧТО ЖЕ встречать, поскольку в любом другом случае, это бы был слепой поток чувства, так же как и у животного Во Встречаемом, нужно именно Кого-то узнать, причём, уже по чему-то до боли знакомого, и вместе с тем, в таком своём виде, вполне неизвестного Вот это и есть – опознание Личности по "общей идее", как некому "паспорту" и "документу". Но это и значит, что "общей идеи" в таком оторванном виде не должно вообще быть, но своими корнями она должна уже уходить в это непостижимое. Тогда-то и произойдёт – сцепление потока чувства с ИДЕЕЙ, из чего мы узнАем, что это – не просто поток, но, вообще-то, идея, причём, какая-то непостижимая, имеющая всеобъемлющее значение над миром, а не одни только "сиюминутные" чувства "местного" свойства, данные нам вот в этом конкретном объекте из плоти, перед нашими глазами передвигающемся Собственно, только так и происходит у всё того же ребёнка сознание вещей при первой их встрече, основанное лишь только на том, что он "когда-то" и "где-то" все эти вещи уже "как-то" видел в "каком-то" общем их плане, а здесь он их только лишь встретил лицом к лицу, личностно ("рецидивы" чего, впрочем, бывают также у взрослого). Вот это и значит не иначе как то, что в него уже все эти идеи заложены, но в неком безликом и "общем" своём варианте, и что не мама с папой произвели его на этот свет, но Сам Господь Бог, по Образу Своему и Подобию "в Премудрости сотворил ", чему это всё остальное служит лишь только раскрытием. Вот также и в Ветхом Завете такой "материнской утробой" служили все те законы и постановления, данные через Моисея, и потому как "родиться" здесь предстояло в Творца, то и все эти процессы здесь были на порядок выше, чем это необходимо для рождения в твари.

со стр. 71

Так, в частности, все те законы и постановления, данные через Моисея – уже должны были восприниматься по моменту их первой встречи, а не по "сухому моменту", изложенному книжниками и фарисеями. В них именно должна была протекать идея Творца, и, по моменту течения возможно было понять сам дух первой встречи, уносящий в дыхание Творца. А для всех прочих народов, такой "колыбелью" до встречи Христа служила природа, где в самом основании вещей нужно было прочесть корни непостижимого, хранимые от самого момента их первой встречи. И вот, во Христе, две эти тенденции сходятся, ибо еврейский народ Он так готовил как "царственное священство", в то время как всех остальных – просто готов был "взять в Свой удел" Ибо и того, и другого уже было достаточно для встречи Его и узнания Его среди прочей твари, как Бога. Однако, первые впали в идолопоклонство идейное, тогда как вторые – в идолопоклонство плотское (что, с т.зр диалектики идеи и плоти, означает всё то же), в результате чего Творец оказался "противоположен" творению, вступив с ним в противоречие, так же как Бог – явленной Им же религии, поскольку ни то, ни другое не содержало уже больше в себе точек выхода их во Творца Ведь, лишь только первая встреча – и является подобной точкой, в то время как всё остальное лишь заслоняет её Это и есть – бытие твари, пущенной на самотёк Вот в результате и получается так, что Творец – это что-то такое, абсолютно ей всей противоположное, не имеющее с ней ничего совсем общего, ни даже маленькой точки соприкосновения И, для принятия Творца, необходимо всё в ней отвергнуть, диаметрально перевернув даже те Его собственные насаждения в ней, которые Он когда-то посеял. Этого-то и не могли сделать евреи, отвергнув, ради Христа, закон Моисеев, ибо только лишь так выглядело для них всяческое принятие Его, исходя из мёртвой буквы закона А мы же должны здесь сказать, что принятие Христа и представляет собой совмещение этих двух половинок враждующего противоречия – по моменту живого течения, который одна из них должна содержать в самом начале, совпадающему с моментом овеществления второй. Принятие Христа вовсе не означает "отвержение", что до этого было – ни для евреев, ни даже и для язычников (!!!), ибо в таком случае это бы означало принятие очередного из идолов. Так, если бы на смену строжайшего требования закона пришла попросту вседозволенность (сколько бы ты не грешил – "Бог простит"), то это было бы не христианство. Также и если бы на смену языческого укоренения в природе пришла бы какая-нибудь голая схема (согласно которой эту природу было бы нужно "рубить и кромсать"), то это было бы не христианство. Ещё бОльшей нелепицей было бы в таком отношении сказать, что христианство есть некая "золотая середина" между тем и другим. Но христианство есть золотая середина между тем и другим. Но христианство есть целостный синтез того и другого, где и то, и другое приемлется полностью, как оно есть, и лишь в результате получается новое, третье… Всё то во Христе, что "отменяет" лишь только ветхозаветные постановления, есть тварь же, равно как и всё то из этих Богом данных постановлений, что "препятствует" только придти ко Христу, есть только тварь… И вот, при смыкании этих двух половинок из твари – "попаляется" тварь и "сокращается", как как-бы две половинки у дроби, почему эта тварь и должна быть, в этом собственно тварном аспекте, совершенно противоположна, дабы, по сокращении, не осталось бы ничего, и мы бы могли в чистом виде придти ко Творцу. Так устраняется и всякая видимость идола, и так, посредством твари, мы постигаем Творца. Новый Завет есть синтез Ветхого с тем, что нового открывает Христос, а никак не его отвержение, ибо в таком случае он попросту бы означал смену одного идола на другого (также как и в случае с язычниками – он вовсе не есть отвержение старой мудрости и постигнутого закона в природе, ибо тогда бы он был просто заменой старой глупости новой). Но для этого и старое-то требуется воспринять именно не в идольском плане, где, при истинном прочтении его, именно на базе момента течения открывается весь этот синтез. Чтобы шагнуть из Ветхого в Новый, нужно именно его воспринять, как этого осуществление и исполнение (т.е., собственно же, момент течения, лишь наполнявший что-то когда-то). Это бы прежде всего означало остаться при старом, и меньше всего означало бы в нём что-то "отбросить" и "перешагнуть". И вот, возникает вопрос, как это может произойти?! – ведь, вместе с тем, принять надо новое, тогда как и старому места уже не хватает: ведь, какая-либо религия или культура – это и есть всё то, что полностью заполняет весь кругозор, и ещё остаётся – Как это может произойти, разуму непостижимо. И, очевидно, всё это возможно лишь только в случае существования Творца: когда через Него это всё происходит, и в Нём умещается. Это нас и приводит к моменту уверования… Именно совмещение двух половинок противоречия представляет этот момент, а не что-то иное, ибо в любом другом случае это была бы слепая и фанатичная вера, или, даже, не вера, а психология, когда из принятой наобум системы верований человек боится больше всего выйти, и потому "муфлюет" и подогревает её лишь только сходными чувствами и идеями, относясь чрезвычайно враждебно ко всем остальным, что, собственно, и представляет собой установление той самой перегородки ненависти и вражды, дабы отгородить себе (на безбрежном поле чувств и идей) сектор для поклонения идолу, почему подобные формообразования и именуются: "секты". Но настоящая христианская вера и представляет собой огненное смыкание подобно скорлупам ореха двух половинок из твари, представляющих из себя уже две стороны Вселенского Противоречия, уже в себе содержащие все прочие части и секторы твари, для всеобщего их попаления, дабы из всего этого тварноподобного облачения идолов вышел Творец… Подобная вера всё превозможет, и ей, из твари, ничто не может грозить. Напротив: она, "засучив рукава", начинает бороться за действенное преображение твари. "И если чего смертоносное выпьют, не повредит им " Именно такова православная вера, где эти две половинки смыкает ДОГМАТ, задавая, тем самым, условие для действия в твари. При этом понятно, насколько "принятие Христа" должно быть в контексте. Когда евреи спрашивали друг друга: "Принял ли ты Христа?", то подразумевался прежде всего контекст "хорошо известных между ними событий" (как начинается Евангелие от Луки), не говоря уже о контексте всей ветхозаветной религии и культуры, и вот такой-то в нём шаг – так-то оценивался. Поэтому-то – когда пишет Апостол, что "Если кто верует, что Христос воскрес, тот спасётся", то это подразумевается, конечно, в контексте всего остального, где, исходя из поверий язычников, воскресение мёртвых попросту невозможно, а исходя из веры еврейской, невозможна смерть Бога, а вовсе не в том контексте, в который всё это вставляют сегодняшние сектанты от протестантизма, где получается так, что верование в "воскресение Христа" есть что-то вроде детской забавы Нет; но для уверования в это люди тогда проходили множество внутридуховных борений и даже схваток и войн друг против друга, ибо не так просто было в себе совместить эти две половинки враждующего противоречия, и говоря такие слова, Апостол лишь вопрошает о

ГДЕ стр. 74??? Не было страниц 73-74. Печатаю с них, вставь куда надо. (С конца стр. 72):

Нет; но для уверования в это люди тогда проходили множество внутридуховных борений и даже схваток и войн друг против друга, ибо не так просто было в себе совместить эти две половинки враждующего противоречия, и говоря такие слова, Апостол лишь вопрошает о результате того (о котором и то – можно лишь исходя из конкретной сложившейся ситуации). Поэтому-то тем более ясно, что подобное пересечение всех мировых противоречий в душе может у человека произойти лишь только единожды… Вот вам и мистическое доказательство единственности прихода Христа. И совершенно по аналогии с тем, как мы момент зарождения религий переводили на момент зарождения личной веры (1Ч), также теперь вот последний момент мы можем перевести – и на христианство вообще. Ибо как для одного человека Христос приходит лишь только однажды, также и на арену истории Он сошёл один только раз, как к некому соборному человеку, Адаму, явив Себя всему человечеству, разделив всю историю на две равных (по сущности) части: время до Христова пришествия и время после него, в первой части которой осуществляется лишь подготовка к явлению Христа, а во второй – усвоение сил, внесённых Им в мир. Поэтому ясно, что для подлинного их усвоения, т.е. для принятия тварью Самого Божества, всё внимание её к Нему должно быть приковано качеством первой встречи, а не каким-то иным. Для этого достаточно лишь святыни, которая бы дух первой встречи разносила по миру, и вовсе не нужно каких-то "повторных явлений" (т.е., когда говорят: "Почему же Христос пришёл лишь к евреям на данном этапе истории; почему бы Ему не являться каждому из народов в каждую из исторических эр?"). И так оказалось, что эта первая встреча встала после каких-то этапов истории, встав раньше каких-то других, тем самым встав в ЦЕНТРЕ истории, как СЕРДЦЕ её, от которого уже все эти силы расходятся по "кровеносной системе" её. Поэтому. исторически, может быть одна только "первая встреча" Любая другая "первая встреча" означала бы прекращение история, и, значит. Начало чего-то иного (первой встречей в котором она и является) Вот это и есть уже – Царствие Божие, требующее для своего зачинания тоже какой-то задаток особых Божественных сил, и потому знаменуемое Вторым Христовым Пришествием, которое со всей христианской необходимостью требует окончания истории, поскольку всё так же произойдёт: впервые, и лично… Но это вовсе не значит того, что на всём протяжении истории у христианина не будет других первых встреч со Христом, равно как не значит того, что Царствие Божие приходит пассивно, на всём пути ожидания которого требуется лишь только "молиться на эту первую встречу" при всём безразличии ко всему остальному, рассматривая его лишь как "соблазн" и "обольщение" на этом пути Вернее, эта молитва и должна осуществляться именно на первую встречу, а не на что-то другое, что мы под этим, быть может, имеем ввиду, причём, на то именно, как она проистекала, а не на что-то другое, что мы под этот момент живой встречи впоследствии можем "подставить" И вот, если мы так не будем молиться (что, иными словами, и означает лишь только "повышенное внимание"), то мы постигнем о ней странную вещь. То, как эта встреча произошла, непостижимо. (Ведь, мы не можем сказать, каким образом эти две половинки несовместимого в мире противоречия смогли в ней совместиться; тем более, мы не можем сказать, то же сумело нас подтолкнуть, вопреки здравой языческой мудрости и Божественным установлениям Иудаизма – принять Христово безумие) что, к тому же, и обернулось не вопреки, а благодаря только им: не даром к Христу, ведь, приходят волхвы Но ясно лишь то, что такое внутреннее перерождение должно как-то существенно изменить все наши взгляды на окружающий мир). И если, каким-то непостижимым путём, мы в обыкновенном, ближнем нам человеке признали Творца-Бога (а в этом только и состоит христианское исповедание), то это значит лишь то, что – и Творца – Бога мы должны признавать в каждом "обыкновенном", ближнем нам человеке И тогда эта встреча произойдёт снова, впервые, потому что живой человек больше даже истории, если же мы видим в нём Бога – больше даже, чем мир Именно эта заповедь и даётся в Евангелии, где отношение к ближнему своему вполне идентифицируется с отношением к Христу, и то, как мы встречаем каждого ближнего своего есть то, как мы встречаем Христа. ("Поэтому как вы не сделали этого одному из малых сих, то не сделали Мне" и т.д.). Ведь – так же Его тогда надлежало узнать, как Одного среди наших ближних, и если мы на всё это претендуем верой сегодня, когда всё это уже "установлено" Апостолами и богословами, то было бы в высшей степени несправедливым лишь перенять от них это всё по инерции, не пропустив себя через весь этот огонь духовных борений, через которые был должен пройти человек, лично стоявший перед Христом (а ведь, и Апостолы сначала не верили), или, по крайней мере, жил к Нему в чуть более близкую из исторических эр (когда, например, кипела борьба Православия с ересями, и было ещё не понятно, где-что). Было бы крайне несправедливым, если бы всё это "сжимание догматических половинок" проистекало в сердцах у стоявших перед Христом (или, стоявших лицом к лицу с конкретными историческими реалиями) лишь только тогда, тогда как сегодняшний "православный" мог бы всё это принять в какой-либо "общей идее", перекрестив себе лоб, пустясь на "борьбу" с "сектантами и жидами" (а значит, формирование личности). Пусть бы попробовал сегодняшний "православный" выстоять перед напором всех этих славливающих противоречий, и мы бы тогда посмотрели, какого рода "еретиком", "сектантом" или "жидом" он бы тогда стал Вот, всё это сегодня и проверяется именно отношением к ближнему. Если "сжимание огненных половинок" (а значит, принятие догмата) в душе у "правильно верующих" действительно произошло, то что бы мешало всё претворить – и в отношение к ближнему: такое же, какое бы всякий христианин пожелал иметь (скажем, тогда ещё) ко Христу?! Т.е., – вот утверждает какой-нибудь человек о себе нечто безумное, и как знать: отправить его в дом сумасшедших, или поверить ему?! Если бы кто-нибудь на себе испытал сущность такого борения, то он бы познал существо христианства. Ибо есть случаи, где нужно поверить; а есть такие из случаев, где и действительно нужно отправить этого человека в дом сумасшедших – для блага его же и окружающих; и лишь крайнее внутреннее благочестие может позволить всё это определить, когда, "взвешивая на духовных весах" во всей своей тонкости необходимо прочувствовать движение духа: куда склонен дух? А не пытаться всё это вывести как-либо "математически" Вот это последнее, как правило, и происходит в сегодняшней жизни, когда всех людей подразделяют "на категории", исходя из какого-то внешнего признака Тогда как христианство для нас утверждает, что ближний неповторим, и потому отношение к нему должно быть неповторимым на любой день и час нашей жизни. Оно должно проистекать из внутреннего, Христова истока (уж коли человек себя именует: "христианин", откуда должно складываться личностное к нему отношение. Конечно же, случай о "сумасшествии", который мы взяли, есть крайний пример (хотя, впрочем, именно он и был со Христом), но именно крайностью этой своей он и позволяет судить о всех остальных. Вот так же – во всём остальном наша связь с человеком должна складываться из личностных наклонений души, а не из "категорий", и хотя бы поэтому только уже – ближний предоставляет собой наилучшее "поле", чтобы развить нашу личность: как собственную, так и его. Ибо, увидев личностное к себе отношение, его личность, в каком бы до этого состоянии она ни была, начнёт развиваться. Так же и со стороны нас самих: в принятии личностного решения, "как поступить?", наша личность претерпевает всё те же процессы, что и при встрече с Христом, когда, в зависимости от правильного решения, это может служить спасению личности, как вечностному её утверждению в идее Творца, так и погибели – если личность поступит не-христиански. Вот это и есть всё тот же мистический акт формирования личности, который и был во Христе, поскольку наш ближний есть "чрезвычайный Его представитель" На личности ближнего, мы претерпеваем всё ту же самую первую встречу с Христом, но снова и снова: когда начинаем в себе замечать личностную неповторимость каждого из явлений окружающей жизни, требующего к себе, в свою очередь, неповторимо-личностного отношения, либо же напротив тому: "подгоняем" всю обращающуюся к нам личность под некий один из "шаблонов", и таким образом, её как бы "выбрасываем", лишая её права на существование, считая её "недостойной" его, а зато, вот, "достойным" – одного из тех идолов, которому мы, таким образом, служим Вот, оказывается, куда в конечном итоге приводит нас категория "идола" и "истукана", ибо вместе с живой человеческой личностью мы "выбрасываем" Христа А с другой стороны, этим объясняется то, для чего нам дана Богом Церковь, как сообщество личностей. В общении друг с другом, мы претерпеваем, мистически, всё то же самое, что и в общении с Христом, тогда как физически и духовно, мы претерпеваем общение с Христом во всё том же принятии Плоти и Крови Христовой, о котором уже говорили, почему это всё вместе и складывает для нас Церковь, как реальное Тело Христово, где нам дана вся полнота Его живого присутствия, причём, именно в качестве первой встречи лишь оного, а не каком-то ином. Если бы Христос там "сидел на престоле" (как, говорят, в своё время воссядет в иерусалимском храме Антихрист), то это было бы качество совершенно иное, была бы подмена и идол. А так, во Христе, мы наполнять можем этим же качеством каждый день нашей жизни, каждое новое человеческое общение, которое на протяжении этого дня завяжется, тем самым осуществляя не что иное. Как постижение живого Христа из мистического, таинственного источника, которым является каждая человеческая личность, перенося такое познание Творца – на всю также тварь, "умывая" её росой утренней свежести первой личностной встречи, делая каждый её момент и каждый миг всецелостно-личностно неповторимым, "отмывая" таким образом её вечный лик у захвативших её чуждых сил, поглотивших её в болоте и грязи. А вместе с тем формируя себя самого как именно личность в творческом этом процессе, когда данный от Бога безликий "талант" нужно ещё от~личИть и от~лИчить, сообразуя своё действие с действием Божьим, как личностной первой встречей Христа, в которую и должна претвориться вся вообще жизнь непрерывно в каждом текущем моменте. И именно благодаря этой единственности прихода Христа, осуществимо всё это чудо непрерывной личностной встречи, которой и призвана сделаться вся наша жизнь, где мы безконечно и вечно встречаем Христа, с одной стороны, а с другой стороны – идущего Ему же навстречу себя, но в каком-то первозданном и вечностном плане, как только что вышедшего из рук своего же Создателя.

Далее 1Ш. напечатано.

Со стр. 77

1ш. Но что же и говорить нам о том, что идиллической этой картине куда как не соответствует всё, что мы только видим вокруг: не только лишь области "мира сего", где быть так, казалось бы, "Сам Бог велел", но также и в Церкви, где Он, казалось, велел совершенно обратное, но где все эти личные чувства не меньше ничуть подавляются требованиям всевозможных и общих для всех канонических предписаний и норм… Но как же тогда всё совместимо с тем, что мы говорили о священности чувства? – Вот, в этой –то самой священности и подстерегает одна западня… Ведь, если религиозные чувства священны, то это предполагает задачу их бережного охранения, чтобы ничего из уже истекших и явленных в мире святых Божьих чувств не оказалось утеряно. Однако, такое внимание к истекшему, лишает, практически, всякого чувства по отношению к текущему, где основное внимание Церкви только и посвящено сохранению, в святынях, всех этих истекших некогда чувств, а не созданию новых… Ведь, всё это новое, в церковном его понимании, и может собой представлять лишь продолжение старого, из которого в нём никак не может быть хоть что-то утрачено или утеряно, поскольку – "новое", являющее собой лишь повторение старого – какое же "новое"?!; также как "новое", лишь отклоняющееся от старого, может быть "новым" лишь только в дурном смысле слова… Но оно должно быть лишь твёрдо основано в старом, наипрочнейшим образом в нём укоренено, являя собой его непреложнейшее преемство, в котором старое лишь только раскрыто по-новому, и, стало быть, многократно увеличена сила его… Любая утеря его на этом пути равнялась бы святотатству, а всякие человеческие привнесения были бы просто кощунственны… Но все эти чувства святых должны быть, в святынях, донесены именно как они есть, что и заставляет всё своё основное внимание уделять сохранению старых святынь более, чем созданию новых… Ибо допустим, что кто-нибудь из людей, вместив в себя всю эту премудрость старого, создал что-то новое… Тогда – и его эти чувства нужно будет канонизировать, возвести их в КАНОН, т.е. – приложить к тому "клубку чувств", которые каждый из последующих его продолжателей будет обязан "наматывать" с целью его усвоения… А ясно, что всё это усложнит лишь канон, сделав его ещё более трудным для прохождения. Но предположим, что кто-нибудь из его продолжателей всё же сумеет весь этот канон собою объять, и даже более того – приложит к нему что-либо новое… Тогда и это – возвести будет нужно в канон, сделав его для всех из грядущих его продолжателей практически невозможным для прохождения… Так, всякий канон, набрав в себя определённое количество проявлений ему нужных чувств, имеет свойство "самосхлопываться", не впуская в себя больше уже никого, но напротив тому – лишь из себя издавая ИДЕЙНЫЕ ОБРАЗЦЫ, обязательные для массового подражания и соблюдения. Ибо допустим, что всё-таки КТО-ТО ЕЩЁ сумеет его – именно личностно охватить, чтобы пополнить его каким-то ещё проявлением своих личных чувств, в которых струится всё та же идея. Тем самым он и совсем уже ставит точку над всяким последующим продолжением его, сделав его абсолютно немыслимым… Всякое чувство здесь оказалось заключено в САРКОФАГ, и канон, начавшийся будто бы чувством, оканчивается одним только скопищем мертвенных предписаний и норм, обязательных для соблюдения… Ибо, как нас уверяют, лишь только таким воспитанием чувств и их умерщвлением, мы можем себя привести в соответствие чувствам святых с целью последующего их распускания, и если для этого даже не хватит земной нашей жизни (на исполнение всех предписаний закона) – то в Царстве Божием, по воскресении… Если же из всех таковых предписаний Канона человек хоть что-то упустит, соблазняемый чувственной жизнью, то на свет появляется СЕКТА, признающая какое-то только одно основание Канона, в обход остальных… Однако, огромна иллюзия, что будто бы секта содержит в себе обещание "свободы" и "чувственной жизни", поскольку её подстерегает всё та же судьба, что и первоначальный Канон, когда она уже обзаводится своими собственными святынями, и ей остаётся лишь – либо раскалываться на новые секты (каждая, взявшая по одной из этих святынь в своё основание), либо – замкнуться во всё тот же самый "САМОСХЛОПЫВАЮЩИЙСЯ САРКОФАГ", получивший, тем самым, статус её же собственного канона

со стр. 78

Вот, всё что мы здесь сейчас говорим о "Каноне" и "Секте", переносимо на все вообще сферы человеческой жизни и каждую отдельную из областей человеческой деятельности, ибо именно так она откололась от какого-то более всеобъемлющего общечеловеческого "Канона", что всё то же самое подстерегает теперь её же сему…Наиболее уместно это сказать о сферах деятельности технической или научной, или же – медицинской – с её всё возрастающим делением на тысячи специальностей, каждая из которых уже тоже более не умещается сама же в себе, и тоже – дробится… Или же, в сфере культуры, подобным ЯДРОМ, в себе содержащим каноны её, как раз и является классика, в частности же, обязательная для прохождения по школьной программе для всех, кто желает этой культуре, в каноническом её варианте, последовать… И стоит лишь только представить себе, каким новым бременем на плечи последователей её ляжет какой-нибудь НОВЫЙ КЛАССИК, внезапно вдруг появившийся, и которого нужно спешно включить в общеобязательную эту программу, где и так уже всё плотно забито и поминутно расписано… примерно всё то же самое происходит и в Церкви, где ежесуточные богослужения, посвящённые воспоминанию различных моментов из жизни святых или Священной Истории настолько плотно расписаны, что между ними и "яблоку негде упасть", и "яблоку негде упасть", и стоит лишь только представить, что бы произошло, если бы между ними потребовалось бы, вдруг, вставить хоть что-нибудь новое, когда жизнь верующего человека и так уже предельно заполнена наложенными на неё каноническими правилами, с утра и до вечера… Тем более не остаётся времени на своё личное творчество… Да и какой вообще школьник не проклинал хоть раз в жизни поэта, за то, что "ему вздумалось" написать какое-нибудь стихотворение, исходящее, видите ли, из того состояния души, что у него "и жизнь торопится, и чувствовать спешит", и отрывающее заданием учителя изучить его наизусть, от точно такой же, только его собственной, жизни… И именно этим образом канон не впускает в себя, заставляя всё то же самое постичь – не из жизни, но из его собственной схемы, где всё это явлено не "качеством первой встречи" отнюдь, но как-то иначе, действуя, как это бывает порой, на человека лишь притупляющее и ожесточающее. Если же даже удастся пробиться кому, через все эти его "поучения о жизни", к самим этим жизненным первоосновам, что-то от них сотворив, то, этим самым, он взвалит на плечи последователей его такую новую ношу, что ни о каком таком "творчестве нового" никто не посмеет уже даже и помышлять, ибо под гнётом требования о сохранении старого им уже будет просто "не до того"… "Хочешь творить что-нибудь новое? – Исполни прежде того все предписания старого, во всех канонических нормах его!" Но где уже всё это одному человеку исполнить, если всё это и складывалось – на протяжении веков, вобрав в себя всё самое лучшее с тысяч… Тогда как ИСПОЛНИВ, он уже точно преградит этот путь для всех остальных… Ибо внешние в каноны чего-то ещё – уже точно станет для всех остальных абсолютно невыносимым… Тем самым даётся понять, что НОВЫЙ СВЯТОЙ НЕЖЕЛАТЕЛЕН; новый гений в литературе – тем больше… Так, всякий процесс завязавшегося исторического развития имеет свойство "самоблокироваться" и увязать сам в себе, погрязая в явление, известное со стародавней поры, как фарисейство.

1шш. Вся сущность его такова, что лишь только в самом начале своего земного пути и развития, стоявшие у истоков религий, культур, и всех остальных канонических систем, могли позволить себе предаться во всей полноте жизни чувства в качестве ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ его, в то время как все остальные – и вынуждены довольствоваться от них лишь только идейными образцами, ради которых должны в себе подавлять все прочие чувства… Вот, например, как происходила эта встреча целой идеи: ветхозаветной, еврейской и христианской – в чувствах у Авраама, когда он сидел у дубравы Мамре, и Господь Бог явился ему среди зноя дневного: задано, причём, именно во всплеске тех чувств, которые разыгрались на арене души встретившего её первый раз человека. Вот, например, как эта встреча проистекала у праотца Авраама, сидевшего у дубравы Мамре на самой заре появления Истории: ветхозаветной, еврейской и христианской, и когда Господь Бог явился ему среди зноя дневного: "Он возвёл очи свои и взглянул, и вот, три мужа стоят против него. Увидев, он побежал навстречу им от входа в шатёр, и поклонился до земли и сказал: Владыка! Если я обрёл благоволение перед очами Твоими, не проходи мимо раба Твоего; и принесут немного воды, и омоют ноги Ваши, и отдохните под сим деревом, а я принесу хлеба, и Вы подкрепите сердца Ваши… Они сказали: делай так, как говоришь. И поспешил Авраам в шатёр к Сарре и сказал: поскорей замеси три саты лучшей муки и сделай пресные хлебы. И побежал Авраам к стаду, и взял телёнка, нежного и хорошего, и отдал отроку, и тот поспешил приготовить его… И они ели. И сказали ему: где Сарра, жена твоя? Он отвечал: здесь в шатре. И сказал (один из них): Я опять буду у тебя в это же время, и у Сарры будет сын… Сарра внутренне рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? И господин мой стар. И сказал Господь Аврааму: отчего это рассмеялась Сарра…? Есть ли чтО трудное для Господа?… Сарра же не призналась, а сказала: я не смеялась… Но Он сказал: нет, ты рассмеялась. И встали те мужи, и оттуда отправились к Содому; Авраам же пошёл с ними, проводить их. И сказал Господь: утаю ли Я от Авраама, чтО хочу сделать! От Авраама точно произойдёт народ великий и сильный…" (далее следует разговор с Авраамом о городах Содома и Гоморра: книга Бытия, глава 18). И вот, всё то, что "от Авраама не утаить", как раз и было заложено во всём этом всплеске первобытийного чувства, завязано в этот "пакет", из которого после произойдёт "народ великий и сильный", и – "зашумит, загрохочет история" (выражение взято у В.В. Розанова), где каждый друг друга будет лишь в том уверять, что именно он – истинный, "ПО ИДЕЕ" потомок Авраама, и будет уже не до чувства… (Как, например, из Евангелия, говорят фарисеи Христу: «Мы– дети Авраамовы; не от блудодеяния рождены»; «Ваш отец – диавол, от диавола есте» – отвечает Он им…). И потому последний раз заострим всё наше внимание на том не ущербном ни в чём общении чувства, в котором и проистекала вся жизнь библейских героев. Ведь, только они из целой истории могли себе такое позволить. Во всей этой бурной игре чувств – причём, явленных не только со стороны человека, но со стороны также Бога – завязывалась история, в них уже изначально заложено, задано, какою ей быть, поскольку всё то, как они разыгрались на арене души встретившего их первый раз человека – и представляет собой ОТПЕЧАТОК вхождения идеи Божией в мир (либо – идеи, определяющей целую эпоху его или культуру): то, как она отпечаталась при сАмом вхождении своём в его "плотный слой", наложившись на первую же материальность и плоть, встреченную на этом пути, и потому из себя представляющую сконцентрированный сгусток того, какой вообще этой идее проявить себя в мире… Вся эта среда, в которой проистекает общение героев, буквально горит от накала сосредоточивающихся в ней смыслов и судеб, которые она в прямом смысле слова несёт на себе, отчего вся она уже начинает светиться… Все эти страницы перво-бытийного повествования буквально горят, так что становится больно в глазах. Всё это общение героев и вправду проистекает "среди зноя дневного", но только – и так же в ином неком смысле.

со стр. 81.

А до тех пор – идея и чувство противоречат, ибо вышеотмеченный синтез идеи и чувств не умещается в плоскости "мира сего", и остаётся лишь выбирать: либо ИДЕЯ, без чувств, "кромсающая" все прочие чувства, либо же – чувство, возведённое в статус идеи, и потому – "разгоняющее" все прочие чувства… Возвести так каждое чувство в статус идеи – никак невозможно; воплотить такую идею во все сразу чувства – тем более… Вот и приходится линейно чередовать эти два модуса бытия на протяжении истории: то будет позволено кому-нибудь вдоволь пожить чувством, дабы только уже все его продолжатели были до смерти верны сниспосылаемой в этих чувствах ИДЕЕ, а то… Да что и говорить, если сама человеческая зачинается не в чём-то ещё, как в игре чувств его его же родителей, тогда как сама – со всей той взваленной НА НЕЁ ЭТИМ ношей идейных забот и проблем – и представляет собой вещь далеко не игрушечную… Здесь повторяется "в миниатюре" всё то, что мы только что говорили о праотце Аврааме. Ведь, в этом моменте уже изначально заложено, каким после быть человеку, завязывается вся его жизнь… Каким будет этот момент – такою и будет его жизнь; вот почему, в частности, китайская философия уделяет такому моменту такое внимание; вот почему, в частности, и фарисеи отвечают Христу в вышецитированной строке из Евангелия: "Не от блудодеяния (чай) мы рождены"… Ведь, если этот момент освящён Церковью в акте венчания, то есть все основания полагать, что в том, что касается заданности, эта жизнь может вполне приблизиться к Абсолюту… Поэтому – вот, в частности, как рождены все поколения Израилевы: "И встал Иаков и пошёл в землю сынов востока… Ещё он говорил с ними, как пришла Рахиль с мелким скотом отца своего, потому что она пасла. Когда Иаков увидел Рахиль,… то подошёл Иаков… и поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой, и заплакал. И сказал Иаков Рахили, что он родственник отцу её… У Лавана не было две дочери; имя старшей: Лия; имя младшей: Рахиль. Лия была слаба глазами, а Рахиль была красива станом и красива лицом. Иаков полюбил Рахиль и сказал: я буду служить тебе семь лет за Рахиль, младшую дочь твою… и они показались ему за несколько дней, потому что он любил её…" (Бытие 29:20). И хотя у Иакова были дети – как от Рахили, так и от Лии; от Лии же были все первенцы, именно их младшие братья – Вениамин и Иосиф – вошли после в историю как продолжатели народа Израильского, поскольку Иаков "любил Рахиль больше, чем Лию", и эти два сына оказались послушны пред Господом, в то время как остальные – негодны перед очами Его… Какие же достоприметные частности представляет во всех этих отрывках Писание рядом с такою вселенскостью! Тем не менее, все эти книги, и именуемые как "хроники", и представляют историю человечества и народа Израильского в самом своём зарождении, и потому во всех этих нюансах и частностях уже изначально заложено, какою ей быть, тот угол проекции, в который она отсюда исходит в безконечную перспективу… И поэтому стоит лишь только ещё один раз повторить, как эти страницы Писания (См. далее в перечёркнутой части на стр. 80 (предыдущей Я НЕ НАШЛА ПЕРЕЧЁРКНУТУЮ ЧАСТЬ. ИЗВИНИ.

1щ. Вот, это последнее и осложняется в наивысшей и крайней степени тем, что религиозные идеи, как правило, весьма высоки, и, практически, высоки, как ничто, ибо в безконечной в своей перспективе должны достигнуть Творца, в то время как тот участок из твари, с которого должны мы бросать такую проекцию – АБСОЛЮТНО НИЧТОЖЕН: как по сравнению с "длиною пути", так и по сравнению с значением постигаемой нами посредством его Божественной сущности, и всё познание идеи сконцентрировано только на нём, т.е. на тех начальных этапах пути ко Творцу, имеющих ещё материальность и плоть, или, иными словами, святынях, и если, уже на этом этапе, заложено будет хоть что-то не так, то ясно, что весь этот путь пойдёт совсем не туда… Отсюда и вытекает вся та огромная важность00, какая должна уделяться святыням. Кроме них, практически нет эталонов для нашей веры, т.е., тех "изваяний из плоти", которыми мы могли бы проверить какой-либо дух. Отсюда и вытекает вся та задача огромной важности по сохранению святынь, чтобы при каждом новом своём воспроизводстве они сохранялись именно как они есть, в мельчайшей подробности. Никто, ведь, не может поставить себя над святыней, чтобы своим произволом менять в ней какую-то частность, внешний вид или форму, ибо он попросту неспособен отделить в ней существенное от "малосущественного", поскольку ПОСЛЕДНИЙ СМЫСЛ святыни, ИДЕЯ ЕЁ – так и остаётся всегда и для всех непостижима, и даже тот человек, через которого пришла в мир эта святыня, не ведал её до конца, но всего только лишь, в лёгкости сердца, запечатлел порождаемые ею в нём чувства в такую-то форму, которую мы и должны сохранять во всей скрупулезной подробности, как основание и СТВОЛ, т.е. угол наклона, запечатлённый у самого основания, подымающийся с этого слепка из плоти, и уходящий за облака постижимой умом "идеальности", так что окончательной "точки предназначения" Его всё равно никто никогда не узнает, и мы можем лишь только "вглядываться за облака", пытаясь постичь этот смысл предположительно и гадательно, в то время как наш долг здесь, на земле, – сохранить само это "стартовое основание", с которого всё это осуществимо, в самой мельчайшей из частностей, ибо мы просто не знаем, чтО может оказаться в крайней мере существенным для последующего постижения идеи, в небесном её существе, а что можно сразу отбросить, как просто "земной материал". Так, в частности, старообрядцы считают, что крайне значительным в существе постижения христианской идеи может впоследствии инкорпорированный в неё от начала обычай совершения Крестного Знамения двумя перстами, а не тремя, как это добавили позже, с их т.зр.; – мы это и вправду НЕ ЗНАЕМ: быть может, это – существенный момент христианства, а может быть, малосущественный; как, впрочем, не знают и сами они…; но до определённого момента времени они трепетно сохраняют доставшиеся им от предания обычаи, именно как они есть, что только и служит для них основанием какого-то их особого благочестия (не может, ведь, быть, чтобы во всём этом столь благоговейно хранимом обряде не оказалось чего-нибудь крайне существенного…).

со стр. 82.

1щщ. Другим подобным примером и может являться церковнославянский язык, использующийся на богослужении, и являющийся уже достоянием вообще православных, и вызывающий столь много споров сегодня. Попросту – перевести все богослужебные тексты на русский язык, могло бы вообще означать – утерю идеи, ведь всякий вообще перевод предполагает, по меньшей мере. владение идеей (чтобы всё ту же идею выразить так же, но на инакой словесной плоти), а кто может сказать о себе, что он владеет Божественной этой идеей во всей полноте?! Поэтому-то сначала учинялись всё те же препятствия – переводу Священных Писаний с греческого и иврита на тот же славянский, под страхом утери идеи (ибо таковым неизбежно и может лишь быть отношение к тексту, если, конечно же, сам этот текст мыслить святыней…). Считалось, что существует лишь три языка, на которых могут писаться священные тексты и совершаться богослужения: еврейский, греческий и латынь; лишь только они объявлялись сакральными, а все остальные – профанными. С еврейским и греческим всё понятно (языки оригинала); но как же – латынь?! – Вот, в том-то и дело, что, будучи переведены на латынь ещё на заре христианства, священные писания зажили на ней "собственной жизнью", когда оказался уже важен не сам перевод, но приобретённый им смысл, вплотную приблизившийся к оригиналу. То есть, люди, жившие этим писанием, исходили ИЗ ТОЙ ЖЕ ИДЕИ, что и оригинал, с которым, помимо Писания, объединяли другие святыни, в результате чего сам смысл этих слов переведённого варианта писания начал меняться, чтобы во всём соответствовать СМЫСЛУ ИДЕИ, и из простых "мирских" слов, все эти слова превратились в чётко отточенные христианские термины, когда приобретённое ими значение возобладало над прежним* (*Всем, ведь, известна та точность, с которой богослужебные вещи можно сказать на латыни…); но это и значит не иначе как то, что – не Писание было покорено языку, а язык – покорился Писанию… Всё то же самое с примера латыни, нам теперь нужно перенести и на церковно-славянский. Ведь, перевод на него и был осуществлён калькою с греческого – именно из боязни в Священном Писании хоть что-нибудь исказить – а надо лишь только представить себе, чтО из себя представляет дословный вообще перевод с одного какого-либо языка на какой-то другой… – Да это и представляет собой всё то же самое, что сегодняшние заезжие из Америки "пасторы" пытаются делать с русским, дословно переводя все необходимые в их практике тексты с английского, когда на свет Божий и появляются выражения типа: "Сейчас брат Вася введёт нас всех в молитву", и т.д. и т.п. … Вот, то же самое и было тогда со славянским, когда на него оказался "переведён" целый текст Святого Писания, а, вернее, тем самым был только поставлен заделЕГО – на Святое Писание перевести… Ибо такой "перевод" и нужно понять лишь только как "стартовое основание" к тому, чтобы теперь эта взятая за основу словесная плоть начала облекаться нужным ей смыслом, приводящим сё это неотёсанное языковое чудовище в жизнь, сверкающую изяществом обтекаемой формы и чувства – подобно тому, как и в тело Адама, взятое Им "из праха земного", Господь вдунул дух жизни – что только единственно и возможно в духовно-молитвенной практике христиан, протекающей на таком языке, в их обозначаемой посредством его сокровенной молитвенной жизни, в результате чего все эти слова и делаются хранилищами постигнутого в таком личном опыте смысла, или, иными словами, – святынями… То есть, как видим, при этом возможет также обратный процесс, когда священный смысл в нечто закладывается – не до того, как вещь эта примет свою материальность и слово, но уже только после того, в результате осуществлённой посредством её сокровенной молитвенной жизни, что как раз и представляет собой духовный вариант перевода (возможный лишь в христианстве. Которое, в отличие, например, от Ислама, основывается НЕ НА КНИГЕ, но на Самом Боге – Духе Животворящем, способном произвести от Себя безконечное множество подобных святынь…, почему, с другой стороны, мусульмане и настаивают на невозможности перевода Корана…). И, в частности же, в таком отношении церковно-славянский текст перевода Писания – не только не ослабляет первоначально заложенную в нём идею, но даже обогащает её, ибо каждый из последующих святых, живших таким языком, тем самым – и делал этот язык, отшлифовывая значение слов., наделяя их в словоупотреблении своём тем самым смыслом, какого в них не было ещё до того в том, что касается именно что прозрения в Божественную идею – так что очень могло оказаться, что перевод в чём-то выигрывает даже…перед оригиналом, ибо в церковно-славянском тексте Писании есть многое из того в плане прозрения в Божественную Идею Христа, чего не было даже в тексте оригинала– в том самом смысле, что эта идея здесь в нём раскрывается точнее, и лучше, и чище, чем даже под самою рукою библейского автора!!! Ибо в духовном таком переводе – не что иное произошло, как уточнение смысла (от Господа– Духа Святого) и дополнительное очищение его… И действительно: как на сегодняшний день мы можем отбросить весь этот опыт святых, заложенный в церковно-славянском тексте Писания – неужели всё изнова начинать?! Впрочем, как явствует из только что сказанного, такой вариант перевода, в котором бы новые вереницы святых начали мыслить и переживать всё ту же Идею на русском уже языке, и был бы как раз оптимальным. Но только – где на сегодняшний день мы можем найти подобные вереницы святых?! И потому остаётся лишь всё тот же самый, предыдущий этому вариант: "мёртвого чудища", достигнутого простейшим механическим переложением текста писания с церковно-славянского – на русский язык, осуществлённым с позиций какой-то значительно более низкой, "грамматической" и "научной" идеи, чем нежели истинная настоящая церковная идея его, и поэтому эта последняя оказалась бы из него попросту выхолощена, в угоду какому-нибудь "более приемлемому" для современного человека "техническому ре…" Вот это-то и повергает на сегодняшний день в неистовый ужас церковных отцов, готовых стоять до последнего против любых попыток подобного "перевода", или же даже – "русификации" богослужебных канонов, не что иное собой представляющих, как простую подмену духа церковного христианства чем-то другим, тогда на почве, казалось бы, Церкви грозится произойти самое настоящее анти-христианство и протестантизм, именно подменяющие духовную сущность, и лишь только "буквенный смысл", взятый с какой-то абстрактно– научной позиции, оставляя "всё тот же"… В таком отношении, весь этот их ужас очень надо понять. Ведь, – чтО из себя представляет язык? Ведь, каждое из значений своих, словА в нём приобретали веками… И все эти церковно-славянские термины, отточенные на протяжении веков, уже в готовом виде предоставляют именно те их значения, какие, ЦЕРКОВНОСТИ, нужно. А если поставить цель изложить всё это же самое современным, мирским языком, ориентированным именно на потребности "мира сего", то для изъяснения, во всей своей точности, каждого церковно-славянского термина – потребовалась бы уйма литературы, на многотомных страницах своих диссертаций, пытающаяся "поймать" ускользающий о неё этот смысл, и всё равно неспособная его окончательно уловить, поскольку там – это было ОДНО ТОЛЬКО СЛОВО, изрекаемое единым движением духа; здесь же – их множество, распадающееся, по принципу непостижимости всего цельно-духовного для раздельностной мысли ума, на так называемую "дурную множественность"… И вправду: чего только стоит сравнить современное употребление слова "ЛЮБОВЬ", во всяких совершенно немыслимых для библейского человека значениях и смыслах его, и библейское утверждение о том, что "Бог есть любовь"… Так вот, чтобы каждый раз не конкретизировать так каждое слово во всё ускользающих оттенках и смыслах его, целесообразнее привести один только термин, и этим всё сказано. Правда, термин нужно прежде того заучить. Однако, усилие, потраченное на заучение – и представляет собой преодоление того самого смыслового препятствия, а согласитесь, что силы, потраченные на преодоление, при этом значительно мЕньше, чем если бы всё о же самое пришлось делать из русского языка. Это последнее потребовало бы от человека немалой учёности, тогда как то первое способен осуществить даже ребёнок. И потом: русское слово, с-уженное в значении своём до точности термина, обязательно будет мешаться со всеми другими, "более обширнейшими" своими значениями, когда в уме каждый раз нужно будет проделывать "операцию" по отделению его от всех них, что лишает всяческой цельности восприятия, да и попросту – сводит с ума…

Ибо они пребывают в чрезвычайно сгущенной солнечной взвеси завязывающегося здесь СМЫСЛА грядущих эпох: оттого столь точны и размерены все слова и движения действующих в ней лиц, представляющие собой не что иное как фокусное средоточение всех этих смыслов и судьб, которые они постоянно несут на себе, но в то же время – легки; здесь они как-бы "играючи" и "с лёгкой руки" бросают проекцию в безбрежность времён, совершенно не отягчённые сознанием того, что она может значить в исторической перспективе… И вот, что они здесь делают как-бы "играючи" и "с лёгкой руки", их потомки возводят в КАНОН, жесточайшую схему, соблюдение которой способно лишить всяких чувств… И даже уже наиближайшие последователи Авраама вынуждены были соизмерить свои чувства С ИДЕЕЙ, унаследованной от их праотца, где сущность уже представляло – не пламя безудержных чувств, но верность идее. Явленной в делах Авраама, и лишь после того, в чувстве, они могли также добавить что-то уже от себя, дабы такую идею "продолжить", явив в этих чувствах последующие её отпечатки, как результаты вхождения в более плотные области "мира сего", усваиваемости Идеи Божией в мире, почему, кстати, Бог, в них раскрывшийся, и именует Себя: "Бог Авраама, Исаака и Иакова", поскольку чуть более отдалённые их продолжатели – вообще не могли уже больше привнести сюда что-то из чувств (кроме Давида и Соломона, в которых низведена была новая эра милости Божией), но вынуждены были лишь, вооружившись идеей, "колоть копьём и мечем по всем сторонам, ни на что не взирая"… Господь Иегова от них требовал вести кровопролитие войны; а требовал ли Он это от Авраама?! – Для Авраама, такое вообще бы уже было немыслимо, как и– для Христа…как и для одного из святых небожителей, ибо Авраам здесь собой представляет образ грядущего; под благодатью находится Авраам, и ему всё позволено: не взвалена на его плечи ноша идей, но всё, как он сделает, в чувстве, так это и будет, и идея, подобно Адаму, но только уже из прошедшего: "Как назовёт Адам каждого из животных, такое и будет имя ему"… А все из грядущих потомков и будут обязаны, идейно, "заучивать" эти все "имена", наречённые праотцом Адамом и праотцом Авраамом, дабы им только вообще не лишиться ума, и не утерять ориентиры… И останется лишь вспоминать всё то блаженство, в котором ходил Авраам, как некоторый вестник прошедшего и образ грядущего, которому, как единственному из всей этой зачинаемой на страницах Писания истории, такое было позволено… Эти страницы Писания буквально светятся светом, проистекающим от накала сгустившегося в них идейного смысла, в чувстве представленного; всё это и вправду плывёт среди "зноя дневного", но только иного порядка: происходящим от солнца зенита той Божьей идеи, которая здесь сфокусировалась – той самой Божественной благодати, которая "согревает, но не обжигает"… О, как это последнее несовместимо с тем самым бесовским огнём "ИДЕЙНОЙ БОРЬБЫ", который, и не сгорев, всё выжигает до тла… И, оказавшись "среди двух огней" подобной идейной борьбы, ставящей "камнем раздора" какой-нибудь канонический элемент в унаследованном предании отцов, так и хочется окунуться во всю ту прохладу перво-бытийственной свежести, являющейся представлением уже другой стороны Божественной благодати, которая, с этой другой стороны, – уже остужает, но не охлаждает: "И встал Иаков в ту ночь… И остался один. И боролся с ним Некто до появления зари… И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твоё? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь…" (Быт. 32:27). Именно такова ключевая святыня в рождении Израиля. А кто из грядущих потомков его мог бы позволить себе такое чувственно-фамильярное обращение с Богом?! Да он бы навеки оказался изглажен за это из книги Израиля; "книга" – и значит "идея", поскольку в писанной букве передаётся идея лишь… Здесь же – "всему своё время", как сказано у Соломона: время раскрывать себя в чувстве, и время проявлять свою верность идее… Было это позволено также всё тем же Давиду и Соломону, но те уже вынуждены были вести кровопролитные войны… И лишь только в затишье между таковыми, когда Давид был не обязан уже производить, во осуществление идей Авраама, тысячные заклания, наряду с неприятельской армией, также их стариков, женщин, детей, он мог как-бы "отсечься" от этого состояния, как-будто бы всего этого и не бывало, и перейти в совершенно иное, из которого и рождались все эти его проникновеннейшие псалмы, которые, с т.зр. существовавшего на то время канона, и могли считаться лишь разве что дерзостью… Блудодеяния же, которые, на первый взгляд, совершал Соломон, были вовсе не блудодеяния в Божьих глазах, но все эти аллегории интимной любви, которые он приводит на страницах своих, и служат, на самом деле, прообразом Церкви Христовой, почему и вошли его эти книги на страницы Святого Писания… Вот, это и служит для нас здесь примером того состояния души, в котором для человека бывает всё на свете позволено, как некое, данное нам в назидание, вторжение мира иного, где человек уже достигает такой утверждённости в Боге, что всякое его сиюминутное чувство – тут же абсолютизируется, и переходит в идею, и закрепляется в ней так навечно, что вовсе отнюдь не мешает тому, чтобы в следующий момент могло возникнуть другое такое же чувство, которое – тоже абсолютизируется, и переходит в идею, и закрепляется в ней так навечно…; и "не мешает" в ней так одно чувство другому, поскольку от этой же самой идеи все эти чувства произошли, что вовсе, с другой стороны, не означает однообразности чувств, но чувства всё так же – неповторимы, невосполнимы, единственны, как и полагается здесь по условию нашего рассуждения… Так будет лишь только тогда, когда всё творение достигнет единства в Творце, и Творец станет "всё и во всём"…

со стр. 84

Здесь же, в церковно-славянском, термин уже отсечён самим языком, поскольку язык этот в обыденной жизни не применяется, и, стало быть, никакое другое значение, кроме единственно нужного, здесь не может уже "примешаться"… Погружаясь в этот язык, человек как-бы сознательно, тем самым уже, уходит в молитву, в чём только и заключается весь положительный смысл такого подразделения на языки: сакральные и мирские… Но всё-таки: существует же, ведь, огромнейшая необходимость перевода церковно-славянского текста Писания и богослужений на русский язык!!! Но только осуществляться это должно, видимо, постепенно, и только духовно, когда "переводу" должна прежде предшествовать соответствующая же жизнь, ведущаяся на таком языке, в параллель этой жизни, ведущейся на церковно-славянском, во имя целостного преемства. Ведь, переводы святынь – не что-то такое, что можно осуществить единым движением руки; для этого требуется целая жизнь, святынь этих достойная. В таком отношении, всё упражнение для христиан в благочестии – и заключается в передаче, подобной преемством Предания, святынь, нисколько их не повредив, но даже, напротив тому, преумножив. Ведь, русский язык должен собой представлять в богослужебных канонах именно не то же самое, что и славянский, потому как перевод на него и может быть осуществлён лишь только творчески, с преумножением святынь, и новым опытом постижения всё тех же Божественных тайн, раскрывшихся в Духе, дабы наравне с уже существующими: церковно-славянским, еврейским, греческим и латынью, он мог бы служить неисчерпаемой кладовою в понимании Божьего слова… Здесь действует всё тот же принцип из евангельской притчи: имеющему дастся ещё, а у неимеющего отнято будет и то, что имеет, поскольку истинный вариант перевода и может родиться лишь только от Духа, но Дух – не таков, чтобы лишь механически повторить только старое, но раскрывая его, целиком и всецело, по-новому… Ведь, всё-таки здесь возникает вопрос: как оказалось возможным всё то расслоение на церковно-славянский и русский, прежде собой представлявших ЕДИНЫЙ ЯЗЫК (так и напрашивается сказать: "САФА АХАД" – единый язык, существовавший до вавилонского столпотворения…). Тут, в качестве варианта ответа, возможно одно лишь из двух: либо та сфера человеческого бытия, жившая церковно-славянским, не желала идти в ногу со временем, освещая своим этим смыслом различные сферы мирской человеческой деятельности – дабы уже не возникало желания использовать в них "профанированный" какой-либо смысл – либо же эта последняя, не желаючи внять мудрому голосу Церкви (доносившемуся на церковно-славянском), предпочла тому путь своего собственного развития, в результате чего русский язык и оторвался от церковно-славянского… В любом из этих двух случаев, и существует необходимость лишь только движения навстречу, чтобы церковная жизнь – своею проповедью, доносимой на общепонятном для всех языке – и освещала различные стороны жизни мирской, а люди "мира сего" – прислушались к несколько патриархальному голосу Церкви, в своём словоблудии… Ведь, мы здесь уже показали, что русский язык, каким мы его видим и слышим сегодня, только лишь и обязан, происхождением своим, церковно-славянскому, и духу Святого Писания, на которое и был переведён… Это вошло в него В ВИДЕ ИДЕИ, тогда как все последующие изменения его – лишь наслоения на такой неподвижной основе её, которую и представляет собой церковно-славянский, являясь ИДЕЙНОЙ ОСНОВОЙ его. Уберите такую основу – и всё остальное рассыплется… Это будет собой означать: и разложение нравов, и языковое растление самого человека, как словесного существа… Вот почему: в ориентире на эту идею (осуществляемом, кстати, на каждом богослужении, протекающем по церковно-славянски), мы только и можем проверить себя в плане верности нашей перво-заданной нашей идее… Здесь можно сказать только то, что этот язык должен дальше жить, и не может никак быть отброшен. Вопрос же, какие формы чувственной жизни может такая идея принять, мы здесь как раз и обсудили, встретив с такого не… (???) угла всё ту же исходную антиномию: идеи и чувства…

1Ш. Но всё дело в том, что в области "мира сего" эти две половинки разделены перегородкой враждующего противоречия, и несовместимы. Они попросту не вмещаются сразу и целиком в плоскости "мира сего", и выбирать каждый раз нужно что-то одно… И мы уже видели, как лишь на заре христианства люди ходили в предутреннем свете всех полноты жизни чувства, освящённые СОЛНЦЕМ ЗЕНИТА – уже этой, Божьей идеи в мистическом смысле своём, в то время как в плоскости "мира сего" – этому неизбежно суждено обернуться: либо муторным днём, с его безконечными предписаниями и ритуалами, обязательными для соблюдения; либо же тёмною ночью. С её мраком безбожия и фарисейства, которому это солнце дневное ослепило глаза… И вот, всё то, что тем первым, казалось бы, "заблагорассудилось", и "вздумалось" в чувство, эти последние возводят в канон, где все эти, казалось бы, "прихоти" чувства переходят в жестокий закон… Так сформировался церковный обряд, сотворённый первоначально святыми для большей наглядности проникновения в Христову идею, но после того превратившийся – сам в "наглядность" себе…, в том именно смысле, что он не может никак на себя насмотреться, в стремлении проверить: всё в нём находится во всём соответствии с преданием отцов, или не всё… За эти нюансы канонов ведётся война, в которой бывает совсем не "до чувств", тогда как основой всему и послужили – именно личные чувства (святых)… Но, проявлял к этим святыням особое благоговение, и в этом благоговении воём "переусердствовав"…, человек их облёк в "железобетонные формы", способные "прошибить" любое пространство и время – с той самой целью, чтобы донести до потомков все эти чувства именно как они есть, на протяжении чего за все эти формы и можно лишь воевать, каждый при том утверждая, что именно отстаиваемые им формы несут то, что надо, а не какие-либо другие… Проверить всё это никто из них не в состоянии, ведь в передаче святынь принимают участие люди духовно незрелые: никто ведь не может сказать о себе, что он постиг этот дух во всём целиком, и теперь им владеет… Вот, это и представляет собой всё то, что мы здесь только что говорили сейчас о святыне, к которой люди приходят всё снова и снова, дабы проверить себя, соответствует ли их жизнь заданной в этом чувстве идее, а, стало быть, это всё облекается в какого-то рода обряд, в котором всё должно быть вымерено до мелочей, дабы он мог служить воспроизведению именно этого чувства, а не какого-либо другого.




©Copyright:
Клевета и игнор:
вот чем удостоил меня человеческий род
(виноват же в этом - Я, Я, только Я:
система его осуждения всего по себе
работает безотказно!)
,
и после того
особенной гнусностью будет
вырвать какой-то кусок из меня,
и даже ссылки не дать!
(Да, да: вот во чтО
переродилось моё заявление о копирайте,
click here to see

каким "поэтическим" оно было изначально!)

homepage
http://ognennoe.ru/f/fc_old.htm

contacts:
inoe&nm.ru
inoe&lenta.ru
golenkov&mail.ru
Lovesick_Kostroma&rambler.ru

— Try all, заменив "&" на @ (это против спама)
[To contact me, replace "&" by @, it's defence against spam]
Пишите title письма латинскими буквами так,
чтобы оно легко отличалось от спама!

I answer ALWAYS / Я отвечаю ВСЕГДА;
in case you don't receive answer, try another address

Make your letter easy to tell by its title from spam!
All of my other contacts:
Alexander Golenkov, Russia, 156023, Kostroma, Titova 9-57
tel:(0942)54-45-31, sms: +79109568160
last update: after 20 mart 2007

Рейтинг@Mail.ru